Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

при помощи перкуссии — простукивания — определить, сколько крови скопилось в грудной клетке того или иного раненого. Мирные жители, глубокий, вроде бы, тыл. Но война была уже везде, и здесь теперь тоже.

Я работал, почти не поднимая головы. Жгуты, зажимы на крупные сосуды, лигатуры на мелкие. Первичная хирургическая обработка, анестезия, удаление инородных тел, промывание, фиксация. Пальцы двигались сами, привычно, мозг отмечал, а губы озвучивали для санитарок, что сразу заносили в карты: осколочное бедра, открытый перелом голени, проникающее грудной клетки, черепно-мозговая травма — этого на стол к Покровскому, срочно!

Раненые шли один за другим, и каждый прямо сейчас требовал моего немедленного решения: оперировать сразу, перевязать и подождать… или отнести под деревце, на этот раз клён, старый и чёрный, словно сбросивший красно-жёлтые листья не по осени, а в знак горькой скорби и траура. Как, наверное, яблони в Перегоновке и тот каштан в Харькове.

Раненых везли и несли. Полуторки Петрова и Салина сновали между госпиталем и соседними кварталами, где бомбы разрушили несколько жилых домов. Каждый раз борт привозил по пять-шесть человек, и каждый раз я боялся увидеть среди них кого-то из знакомых, которых у меня в Тамбове вроде бы особо и не было. Но тех, кого знал — Березина, Матросова, старую Семёновну — видеть не хотелось особенно остро.

Поток постепенно превращался в ручеёк, а потом и в тонкую струйку. Значит, и это кровотечение целого города мы почти остановили. Я уже хотел было встать, разогнуть наконец спину, чтобы она хрустнула и перестала ныть, когда со стороны улицы раздались истошные гудки клаксона.

Полуторка Салина влетела во двор, и мне показалось, что вытаращенные жёлтые глаза водителя над рулём полыхали ярче, чем фары.

В кузове были дети.

Маленькие советские граждане, ещё не ходившие в школу. Я не знал, куда легли фашистские бомбы — в детский садик, в педиатрию горбольницы, в детдом. Это было совершенно не важно. Важно было то, что троим из тех, кого привезли к нам, ходить теперь придётся только на костылях. Пятерым не придётся ходить больше никогда. Четверо доехали уже мёртвыми — маленькие тела на прожжённых одеяльцах лежали в углу кузова. Пятый умер на моих глазах, на руках у Коли, когда тот снимал его с залитого кровью борта.

Два бойца подскочили к остановившемуся грузовику, слаженно откидывая замки, роняя борт. И отшатнулись одновременно. Из кузова выпала кукла. Большой пупсик или, как таких называла недавно на рынке Оксана, «голыш». Закопчённый, в обрывках какой-то пелёнки или тряпки, откуда торчала оплавленная нога. В целлулоидной голове зияла неровная дыра, края которой были опалены.

Кукла приковала к себе внимание всех во дворе, но я на неё не смотрел. Потому что там, в кузове, видел почти такого же, только настоящего. Но не живого. Мёртвого.

Когда первая пара носилок вернулась из госпиталя, почувствовал запах спирта и валерьянки от санитарок. И это было объяснимо. Эшелоны, приходившие до этого, привозили взрослых. Таких же рваных, обожжённых, переломанных, но взрослых, парней и мужиков, бойцов и командиров. На них такие раны смотрелись так же страшно, но их мозг хотя бы готов был воспринимать. Здесь было хуже. Неизмеримо хуже. Но это тоже была работа военного врача, и мой долг, моя обязанность.

Девочку звали Таней. Ей было шесть лет. Осколок бомбы, рваный и острый, как бритва, вошёл ей в правое плечо сзади, разорвал трапециевидную мышцу и застрял в области плечевого сплетения. Маленькая рука висела плетью — паралич и полное отсутствие чувствительности ниже уровня повреждения.

— Дядя, а мне отнимут ручку? — она перестала плакать, когда подействовала блокада. Плакала вместо неё Климова, судорожно, на разрыв, так, что Оксана увела её.

— Нет, маленькая, — ответил я, и голос мой прозвучал гораздо лучше, чем я сам себя чувствовал. — Не отнимут. Я тебе обещаю. Как тебя зовут?

— Я Таня Сухорукова, мне шесть лет! Мой папа работает на заводе «Ревтруд»! — заученно ответила она. И улыбнулась, показав беззубую верхнюю десну. И Костакова, неловко ступая, отвернувшись, ушла в сторону вслед за Климовой, вздрагивая, зажимая рот.

Осколок, судя по рентгеновскому снимку, который успел сделать Леонид Ильич, перебил или сильно травмировал один из стволов плечевого сплетения. Скорее всего, задний пучок, отвечающий за разгибание кисти и пальцев. Если не восстановить проводимость нерва сейчас, в ближайшие часы, рука останется парализованной навсегда.

В моём времени эту операцию делали под сложным микроскопом. Использовали «невидимые» монофиламентные нити, операционные налобные лупы с многократным увеличением. Но я сейчас был в другом времени, которому на моё исходное было наплевать.

В операционной было тесно и душно от ламп. Четыре керосиновых «летучих мыши» подвесили прямо над столом, а Катя держала пятую, самую яркую, направляя свет туда, куда я указывал. Тени метались по стенам, и в этом дрожащем свете я начал операцию, которой, по всем правилам, порядкам и методикам тысяча девятьсот сорок первого года, здесь случиться никак не могло.

— Больше света! — скомандовал я, и над столом склонились ещё две лампы, принесённые Оксаной и бледной Марусей, на одной щеке которой алел след узкой ладони. Да, спирт и валерьянка помогали не всем, некоторых приходилось приводить в чувство вручную.

Скальпель пошёл по коже легко, будто самостоятельно. Я раздвигал края раны, пробираясь сквозь размозжённые мышцы к месту повреждения. Кровотечение было умеренным — прихватил сосуды зажимами и пошёл дальше.

И вот нерв. Плечевое сплетение — сложная система, переплетение волокон, идущих от шейного отдела спинного мозга к руке. Это я знал совершенно точно, потому что именно такой вопрос попался тогда, на анатомии. И с ним я отправился на пересдачу, после чего строение всего плечевого пояса со злости выучил так, что от зубов отскакивало.

Осколок повредил задний пучок, но не рассёк полностью, часть волокон уцелела. Я видел это своими глазами, хотя без увеличения разглядеть отдельные нервные стволики было почти невозможно. Помогало знание анатомии, опыт и то, что я очень хотел увидеть, помочь. И здоровенное увеличительное стекло, которое откуда-то притащила Костакова. Когда она вошла, таща здоровенную, с суповую тарелку размером, лупу перед собой на вытянутых руках, Маруся взвизгнула, а Оксана вспомнила не только про мать и угол. Здоровенный вытаращенный глаз, который отразила линза, смотрелся страшновато.

— Шёлк, самый тонкий, — сказал я, и в ладонь лег держатель с изогнутой иглой.

Я накладывал на нерв эпиневральные швы, самые простые, но в таких условиях единственно возможные. Концы нерва надо было свести максимально точно, волокно к волокну, чтобы импульс мог хотя бы теоретически пройти