Пришествие ночи 1-6 - Питер Гамильтон

противоборствующие стороны — будят наши души, пробуждают страсти. И то, что случилось, послужит тебе уроком, ты должна учиться гордиться Тетисом и тем, что он сделал, и чувство гордости поможет тебе подавить горе. Я знаю, это очень тяжело, а для капитана это труднее, чем для кого бы то ни было. Мы единственные, кто способен по-настоящему открыть свою душу другому, мы чувствуем глубже всех, но и страдаем сильнее всех остальных. И, зная это, зная, что тебе, возможно, предстоит пережить за долгую жизнь, я все равно предпочла родить тебя, поскольку кроме страданий жизнь сулит еще и много радостей.

* * *

Круглый дом, расположенный в уютной долине, ничуть не изменился. Здесь по-прежнему было полно ребятишек, за которыми присматривали чуть усталые взрослые и беспокойные домашние шимпы-биотехи. Как будто Сиринкс никогда его и не покидала. При восемнадцати детях, и пока всего сорока двух внуках, одиннадцати правнуках, и двух недавно родившихся потомках уже четвертого поколения Афина являлась главой семейства, которое не давало ей ни минуты отдыха. Девяносто процентов взрослых обитателей дома было так или иначе связано с космическими полетами, а это означало, что долгие отлучки являются нормой. Но, возвращаясь, они знали, что все равно их дом здесь, и они всегда сначала навещали Афину, а уже потом решали, оставаться им или отправиться куда-либо еще.

— Это вообще какая-то то ли ночлежка, то ли бордель, то ли ясли «У Афины», — не раз шутила по поводу своего семейного гнезда пожилая экс-капитан.

Младшие дети отнеслись к появлению Сиринкс восторженно, с радостными возгласами обступили ее, каждый требовал своей доли поцелуев и рассказов о планетах, которые она посетила, в то время как взрослые сдержанно приносили соболезнования. Оказавшись среди них, зная и чувствуя, что ее сердечную боль разделяет еще кто-то, она чувствовала себя легче. Немного.

После ужина Сиринкс отправилась в свою прежнюю комнату, попросив, чтобы ее несколько часов не беспокоили. Рубен и Афина вышли в патио, удобно устроились в металлических креслах и углубились в конфиденциальный мысленный разговор. Их грустные лица выдавали глубокую тревогу.

Сиринкс прилегла на постель, глядя сквозь прозрачную крышу на лениво извивающиеся склоны долины, освещенные последними лучами постепенно темнеющей осевой световой трубы. За семь лет, прошедших с тех пор, как «Энон» достиг зрелости, деревья изрядно вымахали, а кусты стали гуще, совершенно изменив облик знакомых ей по дням детства зеленых зарослей.

Она слышала мысли сидящего на причальной складке «Энона», с которого счищали обгорелый слой защитной пены. Помятый тороид экипажа сейчас охватывали подвижные стрелы обслуживания, давая возможность техникам привести его в порядок. Теперь, когда космоястреб наконец завершил процесс подпитки, его мысленный голос стал возвращаться к норме. Он наслаждался тем, что находится в центре внимания, деловито обсуждая с ремонтными бригадами все подробности предстоящих работ. Два биотехника склонились над выжженным сенсорным пузырем с портативными пробоотборниками и брали образцы тканей.

— Папа!

— Я здесь, малышка. Я же говорил тебе, что всегда буду с тобой.

— Спасибо. Я никогда в этом и не сомневалась. Как он?

— Счастлив.

На сердце у нее стало немного легче.

— Так он готов?

— Да. Но потеряно много, особенно из последних лет жизни. Мы сложили все, что было возможно. Основа личности жизнеспособна, но остального не хватает. Он остается ребенком, сохранилось именно то, что ты любила в нем больше всего.

— А я могу с ним поговорить?

— Можешь.

* * *

Она стояла босиком в густой прохладной траве у широкого ручья, а над головой у нее, как нить плененного солнечного света, ярко сияла осевая осветительная труба. Вокруг нее высились деревья, сгибающиеся под тяжестью свисающих с их ветвей лиан, усыпанных каскадами ниспадающих до самой земли цветов, нижние из которых плескались в прозрачной воде. В неподвижном воздухе лениво порхали бабочки, соревнуясь с пчелами за место на цветах, все кругом наполнял птичий щебет.

Это была полянка в лесу неподалеку от дома, полянка, где она провела столько счастливых детских дней. Оглядев себя, она увидела, что на ней простое хлопчатобумажное летнее платье в мелкую бело-голубую клетку. Длинные распущенные волосы доходили до худеньких бедер. Ее телу было тринадцать лет, и, услышав, как кричат и смеются дети, она поняла, почему. Сейчас она достаточно юная, чтобы принимать участие в детских забавах, и в то же время достаточно взрослая, чтобы ее слушались, чтобы иметь возможность держаться чуть на отшибе и при этом не быть отвергнутой.

Они выскочили на поляну — шесть десятилетних мальчишек в шортах и футболках, голые до пояса и в плавках, улыбающиеся и смеющиеся, в теплом свете мелькали сильные руки.

— Сиринкс! — Он был в самой их гуще, светлые волосы развеваются, при виде ее на лице расцветает улыбка.

— Привет, Тетис, — сказала она.

— Идешь с нами? — запыхавшись, спросил он.

Плот, на скорую руку смастеренный из силиконовых листов, балок из пористого алюминия и пустых пластиковых бутылей — знакомый настолько, что на глазах у нее появились слезы, — лежал наполовину на берегу, наполовину — в воде.

— Не могу, Тетис. Я просто пришла убедиться, что с тобой все в порядке.

— Конечно, в порядке! — Он попытался пройтись перед ней колесом, но не удержался и со смехом шлепнулся на траву. — Мы собираемся проплыть до самого резервуара с соленой водой. Вот смеху-то будет — мы ведь никому ничего не сказали, а хабитат нас не заметит. А по пути мы можем встретить кого угодно — пиратов там, или каких-нибудь чудовищ. А можем, например, найти сокровища. Тогда я привезу их домой и стану самым знаменитым капитаном во всем хабитате. — Он снова вскочил, глаза его засверкали. — Пожалуйста, ну поплыли с нами, Сиринкс! Пожалуйста!

— В другой раз, обещаю.

Тем времени остальные мальчишки, наконец, с криками окончательно столкнули плот в быстрый ручей. Несколько секунд он качался на быстрине с боку на бок, затем постепенно выправился. Мальчишки начали грузиться.

Тетис смотрел то на Сиринкс, то на плот, его раздирали противоречивые желания.

— Так ты обещаешь? Правда?

— Правда. — Она обхватила ладонями его головку и чмокнула брата в лоб.

— Сиринкс! — Он возмущенно вырвался и, услышав насмешливые вопли остальных мальчишек, густо покраснел.

— Вот, держи, — сказала она и сняла с себя тонкую серебряную цепочку с подвеской из куска яшмы размером с виноградину, сплошь покрытого затейливой резьбой. — Это тебе. Всегда носи его, и тебе будет казаться, что я с тобой. А когда я приеду в следующий раз, ты мне все расскажешь

— Идет! — И он бросился к плоту, на бегу надевая цепочку и поднимая высокие фонтаны брызг. — Только