Великий диктатор 1-5 - Alex Berest

— Это на каком же? На голландском? — достав из резного деревянного футляра очки, родственник уставился в бумаги. — И чего, ты мне это суёшь? Я не понимаю их письменный.

— Второй лист — это перевод на финский, — терпеливо пояснил я дедуле.

— Ясно, — кивнул он мне и принялся читать перевод. — Вот это да! И зачем они тебя назначили? Или ты решил сбежать из княжества? — засыпал меня дед Кауко вопросами.

Пришлось подробно рассказывать с самого начала, с покупки сахарных плантаций.

— Совсем «даны» выродились. Так скоро и Исландию с Гренландией продадут кому-то, — проворчал старик. — Но мне-то ты зачем всё это рассказал и показал? А?

— Да вот хочу, что бы ты моим помощником стал и отправился на Синт-Эстатиус…

— Ага! Как же! Смерти ты моей хочешь! — внезапно заорал на меня дедуля. — Чтобы я там где-то помер! Подальше от вас! Надоел я вам! Да? Старый стал, ворчливый и вредный? Чего молчишь, помпо?

— Если бы я хотел твоей смерти, то Хиири тебя не стал бы лечить. И лежал бы ты давно рядом с бабой Юттой. А мы бы тебе цветы, хвою и мямми носили на надгробный камень, — спокойно объяснил я этому истерику. — А так, тонтту столько в тебя силы влил, что ты ещё и до сотни проживёшь. И по сравнению с теми временами, когда вы всей семьёй настоящие сражения устраивали в гостиной, — кивнул я примерно туда, где она располагалась. — Ты сегодняшний — милый старикашка.

— Ну, ты… — дед Кауко аж задохнулся от возмущения, но ответных слов так и не подобрал.

— Ну а что? Вы половину своих зубов именно в этих драках и потеряли. Да и здоровья тоже. А ты думаешь, что спину на озере сорвал, сети тягая? Ага! Это тебя баба Ютта и дед Хейди лупили почем зря по позвоночнику. Да и твои собственные сыновья в долгу не оставались. А ведь ты сам виноват был. Тебе напомнить, когда я впервые на тебя руку поднял?

— Да ну тебя, — надулся старик. — Что было, то и было. Зачем же сейчас мстить и ссылать на край света?

— А у тебя причина есть, деда. У тебя неоплаченный должок остался на острове Сент-Томас.

— Это кому же я там задолжал? Монашкам за хинную воду и ром? — ехидно поинтересовался родственник.

— Тебе имя — Мария Да Коста, что-нибудь говорит?

— Я тебе про неё рассказывал. В детстве. Если верить твоим словам. А ты всё помнишь. Ну и причем здесь моя ветреная подружка-датчанка? Или она жива и требует свидания со мной? Так что ли?

— Не совсем. Мария Да Коста скончалась в 1877 году. Но вот через пять месяцев после твоего отплытия на североамериканском транспорте в Сан-Франциско, она родила мальчика. Которого крестили в лютеранской церкви Святого Фредерика и записали как Кауко Якоб Да Коста. Вот его фотография в 1890 году, — положил я перед дедом копию довольно чёткого фотоснимка. Не находишь, что этот мужчина, очень похож на твоего сына и моего отца Матти Каукопойка Хухта? Даже несмотря на то, что у них разные матери.

— Похож, — согласился со мной дед. — Но тогда чего она, дурёха, не пришла ко мне и не сказала, что беременна?

— Ты же сам мне рассказывал, что провалялся с жёлтой лихорадкой в местном монастыре два месяца. Могло такое случиться, что твою Марию просто не пустили к тебе монахини? А затем ты, не долечившись — сбежал, когда узнал что на североамериканский транспорт нужны палубные матросы. Вот и разминулся со своей судьбой. И я этому даже рад. Если бы ты остался на Сент-Томасе, то этого хутора не было бы, как не было бы и его жителей. И меня в том числе.

— И что с этим Кауко сейчас? — проигнорировав мои реверансы, сухо поинтересовался старик.

Сухо-то сухо, но блеск заинтересованности в его глазах поселился. И я понял, что ему не безразлична судьба вполне возможно его ребёнка.

— В 1899 году пропал без вести в море. Он, как и ты — рыбаком был. Ты, правда, на озере промышлял, а он в море. Но от него остался сын — Элуф Кауко Да Коста. Вот его фотография, — выложил я перед дедом очередной снимок, который сделали уже мои агенты. — Смотри, какая у тебя кровь сильная. Даже через два поколения и примеси от разных женщин — он твоя вылитая копия. Того портрета, где тебе пятьдесят. Если бы я не знал где сделан этот снимок, то я подумал бы, что это мой родной дед. Но фотография сделана на фоне монастыря Святого Канута, в котором ты лечился. Узнаёшь?

— Узнаю, — усмехнулся дед Кауко. — И ты хочешь, чтобы я поучаствовал в судьбе своего ещё одного внука?

— А почему нет? Нильсу Викстрёму ты же помог. Он на твои деньги Фридрихсгамский кадетский корпус закончил. А ты с его бабкой, которой надул пузо, когда тебе было всего пятнадцать лет — миловался наверное куда меньше чем с Марией Да Коста.

— Тьфу на тебя, чертёнок. Всё ты знаешь, — притворно нахмурился родственник. — И мне было шестнадцать.

— Не-не-не. Тебе было пятнадцать. В шестнадцать тебе пришлось бежать из Улеаборга. Ты же сам мне всё и рассказывал.

— Перкеле! Вот дал же мне бог такого вредного внука. Всё помнит. И угораздило же мне тебе рассказать про свою жизнь во всех подробностях. А этому, Элуфу, помощь точно нужна? Твои люди не справятся без меня? Пусть денег дадут.

— Он хоть и простой поденщик, но истовый лютеранин. От денег он отказался. Сославшись на то, что сам заработает. Но вот не получается у него это. Семья слишком большая. Девять детей. Шестеро мальчишек и трое девчат. Старшего, кстати, назвал Кауко. Но если объявится родственник и предложит хороший дом и большую сахарную плантацию на Синт-Эстатиусе, то я думаю, что он не откажется.

— Хочешь его переманить на свой остров?

— Ну а что здесь такого? Он мой кузен, как — никак. Пусть и старше намного, но о родственниках в нашем клане принято заботиться. Не ты ли это мне твердил в детстве, после каждой вечерней молитвы?

— Ну, ты. Всё он помнит.

— А как же. Бывало, ты мне про такое рассказывал, что я порой чуть не писался от страха, — усмехнулся я.

— Это же про что такое, я мог тебе рассказывать? — искренне удивился дед.

— Ну, например, как вы с Куртом Бёрге снимали свой первый скальп с подстреленного вами воина