Статус: студент. Часть 2 - Андрей Анатольевич Федин

лице очки, пересекла комнату и послушно уселась на лавку лицом ко мне. Вновь прижала к груди книгу, будто бы отгородилась ею от меня.

Я придвинул к столу стул и тоже присел.

Посмотрел Наташе в глаза и произнёс:

— Давай поговорим. Слушаю тебя. Внимательно.

Зайцева вздохнула.

— Максим, что произошло прошлой ночью? — спросила она.

Крепче стиснула прижатую к груди книгу и уточнила:

— Между… нами.

— Мы с тобой переспали.

Наташа вздрогнула, отшатнулась. Приоткрыла рот.

Мне на мгновение показалось: ей стало мало воздуха, и она задыхалась.

Зайцева всё же вдохнула.

— Максим, но я тебя не люблю! — заявила она.

Я пожал плечами и ответил:

— Переживу это.

— Но!.. Максим, ты меня тоже не любишь!

Наташа нахмурилась.

Я снова пошевелил плечами.

Сказал:

— Значит, пережить будет проще.

Зайцева судорожно сглотнула.

— Что… теперь? — едва слышно спросила она.

Наташа виновато посмотрела мне в глаза.

Я усмехнулся.

— Расслабься, Наташа. Мы с тобой вчера переспали. Но секса не было, не переживай.

— Как это?

Зайцева свела над переносицей брови.

Я развёл руками и ответил:

— А никак не было. Ты была, мягко говоря, не в форме для секса.

— Но… мы спали вместе! Я это точно знаю. Я… спала голая.

— Не такая уж и голая, — уточнил я. — Бельё осталось на тебе.

— Но… халат…

— Халат прошлой ночью пострадал. Я снял его с тебя и немного почистил.

— Пострадал?

Зайцева задала вопрос едва слышно и будто бы жалобно.

Её зрачки то ли расширились, то ли их увеличили линзы очков.

— А мои губы? — сказала она. — Они… так опухли! Ужасно! Мы с тобой целовались?

За спиной у Зайцевой вздрогнули оконные стёкла.

Наташа опустила глаза и добавила:

— Целовались. Да, я помню это. Смутно, но…

Зайцева поправила очки.

Мне почудилось, что она вновь не дышала.

— Целовались, — признал я. — Было такое дело. То был научный эксперимент. Мы тестировали твои поцелуи.

Наташа снова задышала и спросила:

— Тес…тировали? Зачем?

Она приподняла брови.

Я развёл руками.

— Вот… решили протестировать. Тогда нам эта идея показалась здравой и логичной. Смелый эксперимент, не более.

Зайцева кивнула.

— Да, припоминаю, — произнесла она. — Это я попросила.

Наташа вздохнула и едва слышно сказала:

— Какая стыдобища…

Зайцева прикоснулась правой рукой к своим губам, точно проверила их нынешнее состояние.

Я выбрался из-за стола, плеснул Зайцевой и себе по полчашки кипячёной воды из чайника. Снова чай я не предложил: топать на кухню к газовым плитам мне расхотелось. Я разломил пополам лежавшую на столе шоколадку (купил её в ларьке около метро «Студенческая» по дороге из универа). Одну часть оставил в упаковке, придвинул её к растерянно хлопавшей ресницами Зайцевой. От другой части я откусил кусок и с удовольствием проглотил его. Уже давно не испытывал ощущений, что жую просто пиксели. Вкус шоколада и сейчас мне показался настоящим, хоть и не идеальным: я больше любил холодный шоколад, а не подтаявший.

Наташа залпом опустошила стакан, словно в нём была не вода, а «лекарство».

Подняла на меня взгляд и спросила:

— Максим, так… что мы выяснили?

— Выяснили о чём? — уточнил я.

— О моих поцелуях.

Слово «поцелуях» Зайцева произнесла едва слышно — мне показалось, что румянец на её лице стал ярче.

Взгляд Наташа не спрятала — смотрела мне в глаза, дожидалась моего ответа.

— Ты хорошо целуешься, — заверил я, — не переживай.

— Насколько хорошо?

Я улыбнулся, спросил:

— Тебе нужны оценки за технику исполнения и за артистизм?

Наташа словно не заметила иронию в моих словах.

Она кивнула и сказала:

— Конечно.

Я посмотрел ей в глаза, выждал пару секунд — сообразил, что она не шутила.

Серьёзным тоном заявил:

— Наше тестирование было долгим и тщательным. Мы проверили все элементы обязательной программы. Испробовали несколько не входивших раньше в твои стандартные выступления новшеств. Ты прекрасно справилась с задачей. Жюри конкурса в моём лице выставило тебе очень высокий бал. Я даже подумал, что протестирую другие твои умения. Сама понимаешь: чисто ради торжества науки. Но эксперимент прервался ещё на стадии поцелуя. Потому что тебя стошнило. Так что секса не было, не переживай.

— Меня… что?

Зайцева растерянно моргнула.

Тёмные пятна её зрачков за линзами очков снова чуть подросли.

— Тебя стошнило, — повторил я.

Указал рукой под кровать и сообщил:

— Я проявил чудеса ловкости: вовремя предоставил в твоё распоряжение таз. Но твой халат пострадал. Уж очень силён был напор: летели брызги. Сама понимаешь: при таком повороте в нашей исследовательской программе я тестирование прекратил.

Наташа выронила на стол книгу, спрятала за ладонями лицо.

— Какая стыдобища, — произнесла она. — Какой ужас.

— Дело житейское, — сказал я.

Посмотрел на обложку книги, которая упала на стол. Прочёл: «Все правила русского языка. Справочник».

Наташа взглянула на меня между пальцев и спросила:

— Значит… между нами прошлой ночью… ничего не было?

— Как это не было? — сказал я. — Мы с тобой теперь собутыльники. Да ещё и целовались. Это, по-твоему, «ничего»? Секс у нас не случился, это правда. Но это не наша вина. Это твой организм воспротивился. Сработал защитный механизм, так сказать.

— Но… почему мы спали на одной кровати?

Наташа убрала от лица руки, накрыла ладонями справочник.

— Это ты спала, — сказал я. — Мне поспать почти не удалось. Потому что вполглаза следил за тобой. Чтобы ты не захлебнулась. Или чтобы снова не помчалась на крышу. Я, между прочим, высоту недолюбливаю. И это ещё очень мягко сказано.

Я покачал головой.

Показал на потолок и сообщил:

— За последние две недели я уже три раза на крышу залезал. Чего вас туда постоянно несёт, словно там мёдом помазано? Два раза Кореец со своим пожарным рукавом. Потом ты с несчастной любовью. Почему тебя именно на крышу повлекло?

Наташа повел плечом.

— Я… не знаю, — ответила она. — Максим, ты боишься высоты?

Зайцева неуверенно улыбнулась.

— Мужчины ничего не боятся, — ответил я. — Но высоту я недолюбливаю. У нас с ней это чувство взаимное.

Наташа покачала головой.

— Максим, мне показалось, что ты залезал на крышу с удовольствием…

— Тебе показалось.

— Зачем же ты…

— За «надо», — сказал я. — Вот такая у нас, у мужчин, сложная