Севастополь - Павел Смолин

с патронами, с салом на моём ожоге. Ушли в темноту, в глухие горы, дальше от дорог и людей, чтоб не навлечь на доброго человека беду. Бекир проводил нас до края своего поля, постоял, глядя вслед, и повернул к дому — к семье, к хутору, доживать под немцем как умел, и нести в себе свой страх, и свою порядочность, которая оказалась сильнее страха.

Бок жгло. Я не жаловался. Это была хорошая боль — боль за то, что мы все живы, и Колька жив, и Бекир жив, и хутор стоит. Малая цена. Я бы и не такую заплатил.

Глава 20

От хутора Бекира мы ушли далеко, в глухие горы. Четыре дня отлёживались, зализывали раны, проедали выменянное и немногое найденное здесь, а на пятый день жратва кончилась снова. Проклятое брюхо — невозможно набить его раз и навсегда, и даже запасов при нашем образом жизни наделать реально надолго никак.

Не хотелось портить район, переводя его операциями из «условно-безмятежного» в «боевая тревога», но выбора, мать его, не было. Хасанов с Гурьевым ходили на разведку и высмотрели объект — небольшой заготовительный пункт у дальнего села. Немцы свозили туда отнятое у хуторян: зерно, муку, скот, что придётся, копили, чтоб потом вывезти к себе. Охраны при складе было немного — отделение, не больше: кто ж в спокойном тылу держит при амбаре с мукой большой гарнизон. Объект был соблазнительный: и еды там на месяц, и взять, считай, по силам, и по совести — грабить награбленное в нашей ситуации можно.

— Рискнём, командир? — спросил Гурьев, и в голосе его был голод, тот самый, что гонит на риск. — Жратвы там — завались, а охраны — тьфу.

— Рискнём, — сказал я. — Выбора нет. Только тихо и быстро, и сразу уходим, далеко. Зашумим — немец поймёт, что мы тут, и тогда держись.

Склад взяли чисто. Ночью, без потерь, по отработанному: сняли часовых и кладовщика, положили тех немногих немцев, что были при складе — быстро, на голодной злости. Нагрузились, сколько могли унести — мука, крупа, сало, вяленое мясо — и ушли в горы, нагруженные едой, довольные.

Не операция, а образцово-показательное ограбление. Я даже понадеялся было, что немцы спишут на тех самых лесных бандитов, которыми пугал Бекир, и не станут поднимать большой шум из-за разграбленного амбара. Зря понадеялся.

Облава началась на рассвете — ровно через сутки. Мы её, в общем-то, ждали, поэтому не удивились, а с матюгами и сытыми животами отправились дальше. Хорошо, блин, сработали, и какой-то немчура либо считал почерк, либо просто сложил два и два — если в одном районе кто-то наворотил дел и пропал, а в другом всплыло новое «дело», значит та самая, очень кусачая, группа теперь здесь.

Сложил и решил разобраться с проблемой радикально — не патрулями, не группами егерей, а всем, что у него было. Мы успели уйти от склада, да недалеко — ноги сбиты, с едва поджившими ранами, нагруженные едой.

Разбудил меня стоявший в дозоре Хасанов. Тронул за плечо, и я проснулся мгновенно без раскачки.

— Командир. Немцы. Много.

Плохо.

Я выбрался к нему на край, поглядел вниз, в сереющую предрассветную долину, и понял, что дело худо. По всем дорогам, по всем тропам, со всех сторон в наши горы втягивались войска. Не десятки — сотни. Цепи пехоты, бесполезные в горах, но положенные по орднунгу машины, миномёты на прицепах. Они шли, охватывая массив с нескольких сторон и замыкая кольцо.

— Подъём, — скомандовал я тихо, расталкивая своих. — Тихо, без шума. Уходим. Немца нагнали — тьма. Облава.

Мужики поднимались, хмурые, молчаливые. Все понимали, что это значит. Облава в горах — это не бой, это охота, где нам уготована роль пресловутого секача. Немцы пускают цепи, прочёсывают квадрат за квадратом, гонят всё живое к заслонам, а сверху смотрит авиация и бьют миномёты. Уйти от облавы можно, но трудно, и многие партизанские отряды так и кончились — в таких вот прочёсах, выбитые до последнего человека.

Мы пошли — тихо, быстро, на ту сторону, где кольцо, как мне казалось, ещё не сомкнулось, но к середине утра стало ясно, что сомкнулось везде. Куда ни сунься — цепи. Мы натыкались на них то с одной стороны, то с другой, отползали, меняли направление, петляли, как загнанный зверь, а кольцо сжималось, гнало нас к центру, в ловушку.

Потом над нами повис самолёт — не «рама» даже, а штурмовик. Он засёк наше движение и пошёл в круг, наводя на нас цепи. Завыло, ударили мины — где-то рядом, потом ближе, нащупывая. Сзади послышались крики, выстрелы, лай команд. Цепь шла на нас, прочёсывая склон, и уходить было некуда: впереди, по ходу, тоже стояли немцы — заслон.

— Обложили, — сказал Калюжный, тяжело дыша. — Со всех сторон, командир. Хана?

— Не хана, — сказал я, лихорадочно соображая. — Заслон впереди — он тоньше цепи. Цепь густая, а заслон редкий, на него меньше людей. Прорвёмся через заслон. Тихо подберёмся, в упор ударим из всего, что есть, проломим дыру — и в неё, бегом, пока не опомнились. Другого пути нет.

Это был отчаянный план, но единственный. Во время облавы нельзя останавливаться и нельзя обороняться — обложат и задавят числом. Можно только прорываться, пробивать брешь в самом тонком месте и уходить, пока её не заткнули. Я выбрал место — там, где заслон шёл по открытому, и можно было подползти лощиной почти вплотную.

— Пулемёт вперёд, — распорядился я. — Гурьев, Колька — как подберёмся, лупите по заслону во всю ленту, в упор. Остальные — автоматы, гранаты. Бьём разом, по моей команде, проламываем дыру и рвём в неё все вместе. Не растягиваться, не отставать, раненых тащить, если не в ногу. Замешкался — пропал. Ясно?

— Ясно, — вразнобой, уныло, но сжимая зубы и пальцы на оружии.

— Тогда ползём. Тихо.

Мы подобрались лощиной к заслону почти вплотную — метров на тридцать. Немцы нас не видели, смотрели в другую сторону, ждали, когда цепь выгонит нас на них. Они не думали, что мы сами на них выйдем, и в этом был наш шанс.

— Огонь, — выдохнул я.

И мы ударили.

Пулемёт Гурьева захлебнулся длинной, лютой очередью, кося заслон в упор, наискось, как метлой расшвыривая немцев и вырывая куски плоти и костей. Мы били из автоматов, в