Приключения принца Иоганна Мекленбургского - Иван Валерьевич Оченков

посмотрела на себя в зеркало. Оно было невелико, и держащей его Ирме пришлось обходить хозяйку с разных сторон, чтобы она могла полюбоваться своим отражением. Наконец фрау Лямке осталась довольной увиденным и кивком поблагодарила служанку.

– Сегодня ваша милость выглядит особенно хорошо, – попыталась подольститься к ней толстуха, – жаль, вас не видит наш добрый кайзер!

Упоминание об Иоганне Альбрехте не доставило Лизхен удовольствия, и она с досадой посмотрела на служанку, стараясь по-быстрому придумать какую-нибудь грязную и неприятную работу для нее.

– Мамочка, ты куда? – отвлекла ее внимание от мстительных мыслей дочь.

– Мне нужно отлучиться по делам, дитя мое. – Фрау Лямке постаралась сказать это как можно мягче, но у нее плохо получилось.

– Можно мне с тобой? – неожиданно спросила Марта.

Вопрос девочки сбил ее с толку. Дело в том, что Лизхен недолюбливала дочь, хотя и старалась всячески это скрывать. Когда она забеременела, ей страстно хотелось родить герцогу-страннику сына, чтобы привязать его к себе. Увы, но родилась девочка, которую он к тому же велел против ее воли наречь Мартой. Юная маркитантка не знала, что это имя для него значит, а все непонятное ее злило. Но хуже всего то, что несносное дитя с самого рождения проявляло совершенно неуместное упрямство. Стоило государю взять маленькую Марту на руки, как она тут же начинала надрывно плакать, заставляя его вернуть ребенка матери или Фридриху. В общем, госпожа Лямке была уверена, что именно поведение дочери послужило причиной охлаждения их отношений, и хотя девочка всячески тянулась к матери, та ее частенько, причем совершенно непроизвольно, отталкивала.

– Не стоит брать девочку в эту поездку, – пробурчал Курт, пришедший сказать, что экипаж готов.

– Кажется, я не спрашивала вашего мнения! – неожиданно резко ответила ему Лизхен, обычно не грубившая мужу. – Хорошо, дитя мое, если вы обещаете вести себя пристойно, я возьму вас.

Маленькая Марта захлопала в ладоши от радости и, скача на одной ножке, бросилась обнимать мать, а та, досадуя на себя, что согласилась из-за минутного раздражения, строго сдвинула брови. Старый Фриц, увидев, что Лизхен берет с собой в поездку дочь, ни слова не говоря, пристегнул к поясу шпагу и, прихватив с собой пистолет, устроился на козлах. Курт, поглядев на это, только хмыкнул в ответ и принялся помогать жене и Марте садиться в карету. Затем тоже вооружился и сел рядом со стариком.

– Ты думаешь, это понадобится? – буркнул он, берясь за вожжи.

– Кто знает, – пожал тот плечами, – лучше истекать потом, чем кровью.

Щелкнул кнут, и карета, увлекаемая парой крепких лошадок, тронулась со двора. Толстуха Ирма помахала рукой хозяевам и, не успев их проводить, бросилась запирать трактир, благословляя про себя хозяйку, взявшую с собой дочь и освободившую таким образом служанку. Соседский конюх давно кидал в ее сторону масленые взоры, и служанка не собиралась упускать удобный момент. Стражники, охранявшие ворота, без проволочек выпустили экипаж госпожи Лямке, и скоро его колеса загремели по бревенчатым мостовым Москвы. Кареты, тем более такие, редко встречались в столице. Даже самые знатные бояре передвигались по ее улицам верхом в сопровождении конной челяди. Поэтому всякому встречному-поперечному было ясно, кто именно едет. Одни просто сторонились, некоторые глухо бранились, но большинство просто провожали экипаж недобрыми взглядами и шли дальше по своим делам. Остановились они перед двором князя Лыкова, и спрыгнувший с козел Курт постучал в ворота рукоятью кнута. Выглянувшему холопу было заявлено, что госпожа Лямке желает видеть боярина. Тот чуть помялся и бросился докладывать хозяину о нежданном визите.

Для Бориса Михайловича визит фрау Лямке оказался полной неожиданностью. Дело в том, что у него были гости, которых он предпочел бы никому не показывать, а двор полон вооруженными людьми. Однако царская фаворитка – не тот человек, перед которым можно просто закрыть ворота, и боярину волей-неволей пришлось идти ее встречать.

– Гутен морген, ваше сиятельство, – проворковала Лизхен, обворожительно улыбаясь, – рада видеть вас в добром здравии.

– И тебе здоровья, госпожа Лямкина, – пробурчал в ответ Лыков.

– Не правда ли, любезный князь, погода нынче стоит великолепная!

– Грех жаловаться, Лизавета Федоровна, дает Господь погожих денечков.

– Как здоровье светлейшей княгини?

– Премного благодарны за участие, а Анастасия Никитична в добром здравии.

Борис Михайлович еще некоторое время обменивался любезностями с фрау Лямке, пока она наконец не перешла к делу:

– Любезный князь, мне, право же, очень неловко беспокоить вас по такому пустяку, но я с прискорбием вынуждена напомнить вашей милости, что срок выплат истек…

– Да помню я, Лизавета Федоровна, и переживаю безмерно, что таковая оказия случилась, только и ты меня пойми. Пора-то военная, поиздержался я, ратных людей снаряжая. Уж не взыщи, а только я сам к тебе собирался – отсрочки просить.

– О, прекрасно понимаю вас, князь, и со своей стороны готова на любую отсрочку, чтобы только быть полезной такому важному господину, как ваше сиятельство. Однако хочу заметить, что деньги, одолженные вашей милости, принадлежат не только мне…

– Ничего, подождут твои немцы.

– Вы, несомненно, правы, князь… точнее, были бы правы, если бы эти средства действительно принадлежали жителям Кукуя. Увы, но боюсь, что вы ошибаетесь в этом вопросе, и я, как бы мне это ни было неприятно, должна повторить нижайшую просьбу о погашении кредита. Поскольку особы, являющиеся собственниками этих средств, совершенно не отличаются терпением.

– Это какие же такие особы? – хмыкнул боярин.

– Увы, мой господин, не все имена прилично называть вслух, особенно в таком низменном деле как ростовщичество. Однако неужели вы и впрямь думаете, что скромная трактирщица могла одолжить такую сумму из своих средств? Наш добрый кайзер скоро вернется, и вряд ли ему будет приятно узнать о случившемся между нами недоразумении.

– Оно так, – не стал перечить Лыков, – да только когда еще он вернется-то? Глядишь, к тому времени я денег и раздобуду. Из вотчин моих вести вполне благоприятные, овсы вот уродились на славу…

– Недобрые вести с войны? – спросила Лизхен, поняв, куда клонит князь.

– Недобрые, – подтвердил Борис Михайлович, – прибыли ратники из-под Можайска, сказывают – побили нас там.

– Сильно побили?

– Да пес их разберет! Одни сказывают, что совсем погибель царскому войску пришла, другие и вовсе молчат да Богу молятся…

– До Можайска всего сто верст, – задумчиво заметила маркитантка, – если бы поражение было столь велико, это было бы уже известно…

– Да и так известно, просто до вашей слободы не дошло еще. Конечно, про то, что все войско погибло, князь Пронский врет. Не может такого быть! Однако урон, видать, понесли немалый.

– Князь Петр Пронский?

– Ага, он самый. А что, он тебе и… той персоне многозначительной – тоже задолжать успел?

– Нет, ваше сиятельство, с князем Пронским мне вести дела не доводилось.

– Ну и славно, а то ненадежный он человек.