Друг в ненастье - Дин Кунц

Вечеринка

Охраняемый закрытый посёлок назывался Пеликан-Крест. Бенни считал, что пост охраны — серьёзная помеха, если ты занимаешься тёмными делишками. Спайк же воспринимал его как возможность немного развлечься.

Он опустил стекло и улыбнулся молодому мужчине, стоявшему в распахнутой двери будки — одному из двух охранников, которые сейчас были на смене.

— Как вы сегодня, Эхуд? — спросил он, прочитав бейдж на куртке охранника.

— Нормально, сэр. Чем могу помочь?

— Эхуд — имя нынче редкое.

— Да и вообще-то, — согласился Эхуд.

— Двулезвийный кинжал носите?

— Не нужно. Царь Еглон уже много веков как мёртв.

— Великолепно! Вы знаете происхождение. Не мог ли один из ваших предков — давний Эхуд — освободить сынов Израилевых от мерзкого царя Моава?

— Сомневаюсь, сэр. В нашей семье тяжёлую работу всегда брали на себя женщины.

— Так обычно и бывает, но это редко признают.

Очарованный этой болтовнёй, Эхуд вышел из будки, чтобы получше рассмотреть Спайка.

— К кому вы сегодня, сэр?

— Самовлюблённый и насквозь продажный адвокат Оливер Ламберт устраивает вечеринку, — сказал Спайк: о празднике он узнал от Хэнди Дюрока. — Я его брат, Филдинг, и со мной двое спутников, которые будут куда интереснее, чем напыщенные снобы, которых Оливер называет друзьями.

Эхуд изо всех сил старался удержать серьёзное выражение, но улыбку сдержать не смог.

По словам Хэнди, Оливер Ламберт был человеком неприятным и водился с такими же неприятными людьми — все они изображали любовь друг к другу ровно до того момента, когда появлялась возможность вонзить друг другу нож в спину. Реакция молодого охранника, похоже, подтверждала эту оценку.

— Одну минуту, сэр, — сказал Эхуд. — Я проверю список гостей.

Он вернулся в будку.

— Вечеринка началась больше часа назад, — сказал Бенни. — А вдруг Филдинг уже проехал и его отметили в списке?

— Ты слышал, что сказал мистер Дюрок. Оливер отчаянно жаждет одобрения брата, а брату нравится его не давать. Самое вероятное: Филдинга пригласили, и он с удовольствием не явится.

— А если нет?

— Ты видел крэггл-мышление в деле на примере Эхуда, но иногда нам нужна и крэггл-удача.

— Вообще-то, — сказала Харпер, — эта история с Эхудом немного напоминает то, что сделал бы Боб.

— Вы о мистере Толстяке Роберте Джерико? — спросил Спайк.

— О Роберте Джерико, о Бобе, да.

— Думаю, мне бы понравилось с ним познакомиться, если однажды появится оправданная причина сделать его дружком по судьбе и открыть ему существование моего вида.

Эхуд вернулся к Explorer и протянул пропуск, который следовало положить на приборную панель, на видное место.

— Повеселитесь на вечеринке, мистер Ламберт.

— Ну что ж, — сказал Спайк, — возможно, именно сегодня ночью явится Сатана, чтобы забрать душу, которую мой брат продал, но, скорее всего, это будет та ночь, когда мне повезёт отсутствовать и пропустить всё веселье.

Украшенные ворота отъехали в сторону. Спайк поднял стекло и въехал внутрь — снова между пальмами, стоявшими колоннадами.

Бенни хорошо знал этот район. Он продал здесь дом за двенадцать миллионов долларов — один из более скромных. Архитектура у здешних особняков часто была, мягко говоря, неудачной, зато вид на Тихий океан и на сияющее шоу огней округа Ориндж стоил денег.

Они поднялись выше вглубь посёлка, и вскоре вдоль улиц стояли роскошные машины гостей. Перед домом Ламберта ждали молодые парковщики в белых рубашках и чёрных брюках: они рассчитывали на щедрые чаевые и на удовольствие покататься на сверкающих седанах и спорткарах, которые стоят куда дороже, чем средний дом где-нибудь на Среднем Западе. При виде Ford Explorer они не помрачнели — лишь ошарашенно уставились, словно не могли поверить, что в такой плебейской повозке сюда вообще кто-то приехал: на раут, где все остальные — гранды или, в крайнем случае, карьеристы-светолазы, которым до вершины осталось всего несколько перекладин.

Дом, стоявший на участке почти в акр и смотревший на мир обзором градусов в сто восемьдесят, был грандиозен по масштабу и вульгарен по исполнению. По правилам посёлка он должен был быть средиземноморским — или, по крайней мере, называться так, что, видимо, считалось достаточным. На деле он больше напоминал особняк из мультяшной страны Кэнди-ленд, где зефир признают допустимым строительным материалом, а понятие «точность деталей» устанавливал архитектор, который, в буквальном смысле, был гусём-дурачком. Давным-давно, ещё по невинную сторону пубертата, Бенни понял: богатство и хороший вкус вовсе не обязательно связаны.

Под сочувственно-насмешливыми взглядами парковщиков он и Харпер вышли из внедорожника и подошли к Спайку — тот уже принял у одного из парней номерок. Чёрные ботинки, чёрные легинсы и чёрная футболка исчезли. На нём были чёрные лакированные туфли, смокинг, рубашка с жабо и французскими манжетами, чёрный галстук и камербанд.

— Ты только посмотри, — сказала Харпер.

— Милый фокус, — сказал Бенни, — но не так впечатляет, как история с глазным яблоком.

Парковщик, таращась на чаевые, которые только что получил, сказал:

— Э-э… сэр, вы, кажется, случайно дали мне сотню.

Спайк вытащил из кармана брюк толстую пачку стодолларовых купюр.

— Ой, простите.

Он отделил ещё одну сотню и протянул, но передумал — и вложил парню в руку всю пачку, долларов на две тысячи, а то и больше.

— Раздели между остальными конюхами. Только не помни крыло. Ford принадлежит моему дружку по судьбе. Он такой перфекционист: поцарапаете краску — наложит кирпичей.

Делая вид, что их сдувает бешеным ветром этой спокойной ночи, у входа на дорожку к дому их встретила пара мимов — мужчина и женщина — и повела к парадной двери, будто хотела заранее гарантировать: на вечеринке беспрерывно будет обеспечено развлечение мучительно-унылого свойства.

Когда Бенни и Спайк вслед за Харпер вошли в просторный вестибюль, оставив несчастных мимов погибать в несуществующем торнадо, на изгибе парадной лестницы позировали двенадцать длинноногих шоу-гёрлз в откровенных костюмах с огромными розовыми перьями. Более-менее попадая в такт музыке, которую где-то в доме играла группа, красавицы спустились вниз, как в номере Базби Бёркли из фильма 1930-х, обошли троицу, улыбаясь и посылая воздушные поцелуи, а потом торжественно прошли обратно наверх — слегка линяя по дороге.

Десяти музыкантам отвели сцену, обтянутую чёрным бархатом, во внутреннем дворике, украшенном, пожалуй, двумя тысячами чёрно-белых воздушных шаров; двери