Ловелас. Том 6 - Илья Взоров

сенатора публично осадил. Я осадил. За это мне мысленно жали руку. Но, во-вторых, я в том же эфире брякнул кое-что похуже драки с Маккарти — я, крупный медиамагнат, владелец телесети и газетной империи, вслух, на всю страну, спел демократическую песню еще до слушаний: страховки, пенсии. И вот это их встревожило по-настоящему. Херстовская империя тридцать лет была республиканским рупором. А новый хозяин вдруг кренится к ослам. Терять такой актив — деньги, газеты, эфир — им очень не хотелось. Меня вызвали приручать.

Кон за всё это время не сказал почти ничего. Он сидел, изучал меня и молчал — и это молчание было красноречивее всех дипломатических кружев Хауге.

— Давайте я скажу прямо, доктор, — я решил не тянуть. — Вы хотите мира. Я тоже хочу мира. Мне повторные слушания и обвинения в неуважении нужны примерно так же, как вам — раскол в тылу. Так что давайте не будем изображать, будто мы враги. Мы разумные люди. Мы договоримся.

Хауге чуть заметно расслабился. Кон приподнял бровь.

— Я готов, — продолжал я, — публично сгладить углы. Сделать примирительные заявления. Более того — я дам на своей сети отдельный эфир. О том, что в трудный для страны час нельзя раскачивать лодку, что все мы, республиканцы и демократы, плывём в ней вместе, что нация должна держаться заодно перед лицом внешней угрозы. Красиво, патриотично, успокоительно. Вся страна услышит от Миллера призыв к единству вместо призыва к драке. Вам это выгодно, мне это выгодно. Могу даже добавить, что если я неподобающе вел себя на слушаниях, то прошу прощения, молодость, неопытность, все дела…

— Это было бы очень кстати, — осторожно сказал Хауге.

Кон удивленно на меня посмотрел. Он даже получал больше, чем хотел.

— Но, — я улыбнулся, — я деловой человек, доктор. А деловые люди не работают за спасибо. У меня есть встречная просьба. Совсем небольшая.

— Слушаю.

— Лицензии. — Я посмотрел ему в глаза. — У корпорации, которую я теперь возглавляю, лежит в Федеральной комиссии по связи пакет заявок на вещательные лицензии. Больше десятка городов. Они пылятся там месяцами. Я строю национальную телевизионную сеть — ту самую, между прочим, с которой я и буду обращаться к нации с призывами к единству. Так вот, было бы славно, если бы эти заявки рассмотрели. Побыстрее. Комиссия ведь прислушивается к пожеланиям администрации, не так ли?

Хауге и Кон переглянулись. И я увидел, как в глазах обоих зажглось понимание — и, я бы сказал, облегчение. Потому что торг о лицензиях им был понятен и приятен куда больше, чем все идеологические споры. С деловыми людьми в этом городе умели договариваться.

— Полагаю, — медленно проговорил Хауге, — комиссии можно будет намекнуть, что эти заявки заслуживают внимательного и скорого рассмотрения. Разумеется, в рамках закона.

— Разумеется, — согласился я. — Исключительно в рамках закона.

— И ваш эфир о единстве нации…

— Выйдет уже завтра. С меня — сплочение, с вас — лицензии. Плывём в одной лодке, гребём в одну сторону.

Кон наконец подал голос — негромко, вкрадчиво:

— А что же сенатор Маккарти, мистер Миллер? С ним вы тоже… гребёте в одну сторону?

— Передайте сенатору мои наилучшие пожелания, — я посмотрел на Кона в упор. — И скажите, что я не держу зла. Сегодня был тяжёлый день для нас обоих. Забудем. Ради единства нации.

Кон улыбнулся — тонко, одними губами. Он всё понял. И про то, что я не забуду, и про то, что он не забудет, и про то, что мы оба сейчас лжём с самыми искренними лицами. Профессионал! Когда Маккарти утопят — а достанет он очень быстро не только Белый дом, но и прессу, других сенаторов и конгрессменов — надо будет переманить к себе этого Кона. Мне такой лоббист на Холме, который знает все ходы выходы, совсем не помешает.

Мы поднялись. Ударили по рукам — все довольные. Хауге получил приручённого магната и эфир о единстве. Кон получил тактическое отступление и повод сохранить лицо Маккарти. А я получил свои лицензии — и всё это за один патриотический телеэфир, который я и так был бы рад выпустить. Лишний раз посветить в ящике физиономией никогда не помешает. Отличная сделка. Все уходили с прибылью.

Кон откланялся первым — пожал мне руку ещё раз, задержав чуть дольше нужного, вышел.

Я двинулся следом, уже у самой двери, — но тут Хауге меня окликнул.

— Мистер Миллер. Ещё одно.

Я обернулся. Кабинет был уже пуст — только мы двое. Хауге снял очки, протёр их платком, и без очков лицо его стало проще, доверительнее.

— По-дружески, — сказал он негромко. — Не как помощник президента, а от себя лично. — Он выдержал паузу. — Помиритесь с Хьюзом.

Я замер.

— С Говардом у вас, я слышал, вышла размолвка, — продолжал Хауге, глядя на меня поверх протёртых стёкол. — Так вот, мой вам совет: уладьте это дело. Не следует терять такого союзника. Хьюз — это не только деньги. Это заводы, это Пентагон, это связи, которых у вас, при всём вашем таланте, пока нет. В нашем городе, мистер Миллер, в одиночку не выживают. Даже такие блестящие персоны, как вы. — Он снова надел очки, и лицо его закрылось. — Подумайте об этом. Всего доброго.

Я вышел в коридор Белого дома, и по спине у меня полз холодок.

Они знали. Знали про мою ссору с Хьюзом — свежую, вчерашнюю, о которой, кроме нас двоих да Полли за дверью, не знал никто. Значит, либо у Говарда язык без костей, когда он на кодеине, либо — что хуже — за мной, за нами, за каждым нашим шагом уже кто-то очень внимательно приглядывает. Или шпионит изнутри. Дженнет намбер ту.

* * *

Следующую неделю я мотался как белка в колесе.

Первым делом отработал обещанное в Белом доме. Вышел на HTV с отдельным эфиром — патриотичным, вылизанным до блеска. Еще одно интервью, где ведущий расспрашивал меня о слушаниях, о ссоре с Маккарти, а я увиливал, менял тему, распинался в своем уважении к Конгрессу. Ну и везде пихал тему про то, что в трудный для страны час нельзя раскачивать лодку. Что все мы, республиканцы и демократы, консерваторы и либералы, плывём в одном судне, и грести надо в одну сторону, потому что за бортом —