"Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 - Харальд Хорф

И в глазах снова вопрос. Теперь уж Рахманов ухмыльнулся, снова откидываясь на сидении. Про кучера он понял достаточно, чтобы не беспокоиться на его счет. Пусть знает, что он из полиции, этот болтать не станет. На вопрос он так и не ответил, вместо этого закурил и предложил папиросу Федьке.

– Я вашего брата за версту чую, – радовался Федька нечаянной догадке и дорогому табаку. – Да и в «Париж»-то вам надо не к барышням, а потому, как там этот франт из Екатеринодара отдыхать изволил. А как оттудова ушел, так сразу, видать, его и того… прибили горемычного.

Рахманов молча курил да слушал, а Федька, довольный собой, распалялся все больше:

– Да-да, барин, был я там – той ночью как раз и был. Отпускает ведь меня хозяйка по пятницам. И франта вашего видал. Он меня даже вином угостил. Хороший человек… земля ему пухом.

– Что он делал-то там, этот франт?

– А что в кабаках делают? Пил, знамо дело, по-черному. Сперва в одиночку, потом всех угощать принялся. А под конец барышень двух к себе позвал – на бабу свою им жалился и звал в эти… в полюбовницы к нему пойти.

– А они что?

– Они хохочут да и все. Одна беленькая, другая черненькая. Да опосля ушел он все равно с другой барышнею. С третьей.

– С рыжей?

Рахманов спросил это как будто шуткой, однако прекрасно помнил, что актриса Щукина, вполне официальная любовница и содержанка Стаховского, была именно рыжей. Сей яркий цвет волос не заметить просто невозможно.

Однако кучер Федька определенно ответить, была ли та барышня рыжей, почему-то не смог.

– Темно там барин было… и накурено – дым коромыслом…– хмурясь и припоминая, отвечал Федька. – Да вроде не рыжая… косы у нее тяжелые, толстые, в мою руку толщиной каждая. Красииивая барышня, скажу я вам, с формами. И это… волос со лба все время сдувает. Привычка у нее, что ль…

Рахманов, давно перестав курить, с прищуром глядел точно в глаза Федьке, ловил каждое его движение. Да нет, вроде не врет.

– На Галку, что ли, похожа? – спросил, наконец.

Федька нахмурился. Сделанный им самим вывод ему точно не нравился. Но признался нехотя:

– Вроде как и впрямь похожа… а я-то и не подумал сперва.

* * *

Обратно в пансионат вернулись в четвертом часу ночи – допросив каждого из завсегдатаев кабака «Париж» и взяв письменное объяснение с хозяина. Результаты тех допросов удивили Рахманова не на шутку. Федька же, невольно сделавшийся подручным Рахманова в эту ночь, и вовсе глубоко задумался – за всю дорогу до пансионата и двух слов не сказал.

Поднявшись в свой номер, Рахманов долго стоял у распахнутого окна. Даже комод, бывший здесь прежде, пришлось подвинуть, чтобы ничего не мешало. Вид открывался унылый: клочок персикового сада под самыми окнами, дальше, за решетчатым забором, кладбище, нагоняющее небывалую тоску – такую тоску, что, ей-богу, хотелось выть. И пресловутая Ордынцевская усадьба с круглой башней, увитой плющом.

Прислушался к звукам этажом выше. Спит? Конечно, спит, она легла еще в девять. Рахманов даже мог разобрать, что сны Ларе нынче снились тяжелые, беспокойные – о чем-то своем, Рахманову неведомом.

Раньше – довольно часто, впрочем – Ларе снились сны о нем самом. Они разговаривали о разном, как добрые друзья. Из-за тех снов Рахманов даже надеялся иной раз, что она вспомнит его. Они так близки были в тех снах, что непременно должна бы вспомнить… но нет. Страх – это единственное, что Лара чувствует к нему. Как и все прочие в этом чертовом пансионате.

И тут в дверь постучали.

Сонная мечтательность разом выветрилась из мыслей Рахманова. Кто? Лара? Да нет же, она спит.

Долго гадать не пришлось: на пороге стояла Галина. Толстые русые косы нынче были распущены и шелковым водопадом прикрывали грудь и спускались почти до середины бедра. В руках она неловко держала пару свежих выглаженных рубах.

– Дмитрий Михалыч, я вам вот… чистое принесла. Ваш чемодан-то так и не доставили…

В глазах – робость и смущение. Наверное, так смотрела бы Лара, если б вдруг пришла к нему ночью. Но Лара не такова, она никогда не придет. И о белье чистом уж точно не догадается – слишком она для этого неземная.

Рахманов знал, отлично знал, что утром будет ненавидеть себя за все… но сдался – отбросил в сторону рубашки и захлопнул за ее спиной дверь. Галина не противилась. Тихонько ахнула, когда он притянул ее пышное тело к себе, а после устроила руки на его плечах и сама увлекла к кровати.

Галина, конечно, не Лара. Отдаленно похожа на нее разве что пшеничным цветом волос. Зато она здесь, рядом – живая, из плоти и крови, охотно отвечающая каждой его ласке. С Галиной все просто. Галина не станет плакать из-за наряда и не хочет стать русалкой. Она не мечта из сна, которая никогда не сбудется.

Слышать рядом со своим ухом судорожное женское дыхание – это ли не счастье? Право, тогда Рахманову уже казалось, что в его увлечении Ларой есть что-то противоестественное, стыдное. Это как влюбиться в ребенка, что ли… Бог с ней. Пусть будет счастлива с этим своим Конни и прекратит, наконец, ему сниться!

– Митенька… можно я буду вас звать Митенькой, Дмитрий Михайлович? – сонно пробормотала Галина.

В полудреме она обвила его шею руками. Непривыкший засыпать с кем-то в одной постели Рахманов сделал робкую попытку освободиться.

– Зови как хочешь, – ответил он. Сон как рукой сняло.

– Я сейчас-сейчас… сейчас уйду. Нехорошо будет, ежели меня утром увидят… хозяйка ругать станет.

С полминуты Рахманов и впрямь ждал, что она уйдет. Но потом услышал, что дыхание ее стало совсем ровным, а веки уж оказались плотно закрытыми. Галина крепко спала.

Рахманов, осторожно выбравшись из кольца ее рук, тоже попытался, было: не дело вторую ночь подряд бодрствовать. Потом понял, что это бесполезно – не уснет он рядом с нею ни за что.

Встал тихо, закутался в сорочку и уселся в кресле, отсюда наблюдая за умиротворенным лицом Галины на своих подушках.

…Та женщина, что увела Стаховского в роковую ночь, ни от кого не таилась. Ее все видели. Все описывали ее лицо, рост, волосы и стать довольно точно. А один, спившийся художник, даже портрет набросал в блокноте Рахманова: изобразил красивую молодую цыганку.

Второй же утверждал, что Стаховского увела дородная баба лет сорока; третий – что это была чернобровая тощая татарка; четвертый – что русоволосая красавица с венком