Окно в Союз - Кабир Ким

— Это радует. Можно воды?

— Лена, дай ему воды. И пусть посидит пять минут, прежде чем идти.

Практикантка убежала за графином. Виктор Павлович углубился в заполнение какого-то журнала. Я остался предоставлен сам себе. И тут мой взгляд упал на окно.

Оно было здесь, в двух шагах. Большое, чистое (видимо, помыли к приезду комиссии), выходящее на больничный сквер. За стеклом качались ветки тополей, пух с которых давно облетел. Солнечный июльский луч падал на подоконник, в котором танцевали пылинки.

Сердце пропустило удар.

Это был шанс. Я был один (почти), никто на меня не смотрел. Я знал правила: окно, открытое здесь, ведет туда. В мой 2025-й. В мою квартиру, в мою жизнь, где есть горячая вода без перебоев, интернет и обезболивающие посильнее анальгина. Три минуты. Мне нужно всего лишь открыть створку.

Я медленно, стараясь не скрипеть стулом, поднялся. Врач сидела ко мне спиной, что-то старательно выписывая.

Два шага. Три.

Я подошел к окну. Ручка была старой, деревянной, покрытой слоями белой краски. Моя рука дрогнула, когда я коснулся её. Господи, пусть получится. Хочу хоть одним глазком взглянуть на пейзаж 2025-го.

Ничего.

Никакого свечения. Никакой дрожи воздуха. За окном был двор больницы 1981 года. Внизу, на лавочке, курили два мужика, один из них с загипсованной ногой, костыли лежали рядом. Проехала «Скорая» — старый «Рафик» с красной полосой. Ворона каркнула на ветке, словно насмехаясь надо мной.

Я стоял и смотрел. Не работает. Обычное стекло, обычное дерево, обычный мир.

— Как вы себя чувствуете? — голос Леночки раздался за спиной, заставив меня вздрогнуть. Она вернулась со стаканом воды. — Вам бы посидеть лучше.

— Все в порядке, Лена, — тихо ответил я, поворачиваясь к ней. Губы мои, наверное, были белее мела. — Просто… хотел глянуть, как там погода.

— Погода отличная! — улыбнулась она, протягивая стакан. — Пейте. И пойдемте в палату. Вам отдыхать надо. Еще нагуляетесь, потерпите уж.

Я взял стакан. Вода в нем дрожала мелкой рябью, отражая мою трясущуюся руку. Травма головы? Последствия удара?

Я выпил воду залпом. Она была теплой и невкусной.

— Пойдемте, Лена, — сказал я. — Вы правы. Мне надо… отдохнуть.

Я бросил последний взгляд на «Сименс», весело подмигивающий зеленым огоньком. Я починил его. Теперь нужно починиться самому.

И еще, похоже, я застрял здесь.

***

После фиаско с окном в кабинете диагностики я не сдался сразу. Характер не тот. Если автомат выбило, это не значит, что линия сгорела — может, просто пусковой ток был великоват. Я начал методичную проверку. Системный подход — наше всё.

В туалете, пока никто не видел, я дергал шпингалеты старой рамы. В коридоре, когда медсестры уходили на пересменку, я открывал форточку, рискуя получить нагоняй за сквозняк. Я даже умудрился пробраться в подсобку с ведрами и швабрами, где было маленькое, закрашенное масляной краской окошко.

Результат был стабильным, как напряжение на разряженном аккумуляторе. Ноль.

Никакого свечения. Никакой вибрации воздуха. Никакого 2025 года.

Я смотрел на пейзаж за стеклом — на тополя, на серый асфальт, на прохожих в — и понимал: всё. Лавочка закрылась. То ли удар по голове что-то стряхнул в моем внутреннем «приемнике», то ли лимит переходов исчерпан, то ли сама вселенная решила, что старому дураку нечего шастать туда-сюда и менять историю.

Паники не было. Была какая-то глухая, тупая досада, как когда обнаруживаешь, что забыл дома пассатижи, а ты уже на объекте за тридцать километров. Ну что ж, забыл так забыл. Будем работать тем, что есть в карманах. А в карманах у меня сейчас — только 1981 год, больничная пижама и легенда о потерянной памяти.

Ну и ладно.

Две недели я честно лежал, глядя в потолок и изображая образцового больного. Голова — это не шутки. Но скука — страшная вещь, иногда хуже зубной боли. От безделья я изучил все трещины на штукатурке, пересчитал пятна на матрасе и выучил наизусть расписание процедур. Соседи по палате были людьми хорошими, но к концу второй недели их истории стали повторяться.

И я не выдержал.

Фронт работ был необъятный.

Следующие две недели пролетели незаметно. Утром — обход врачей, где я исправно жаловался на легкое головокружение и отсутствие памяти на имена и даты. Днем — тихий час, который я использовал для сна. А всё остальное время я пропадал с Семёном Ильичом.

Мы стали странной, но эффективной парой. Он — административный ресурс, хранитель ключей от всех каморок и обладатель стратегического запаса синей изоленты. Я — технический исполнитель, руки и мозг операции.

— Константин, — теперь он звал меня только так, без отчества, но с уважением, — глянь в процедурной, там автоклав вырубается. Девки жалуются, шприцы кипятить не могут.

Я шёл и смотрел. Проблема была плёвая — подгорел контакт в пускателе. В 2025 году я бы просто выкинул модуль и поставил новый. Здесь же пришлось разбирать, чистить надфилем пятачки контактов, регулировать пружины. Ювелирная работа, требующая терпения. Но какое же удовольствие я получал, когда старый советский агрегат с громким лязгом снова включался в работу, гудя ровно и мощно.

Медицинский персонал поначалу косился. Мол, что это за пациент с отверткой по коридорам шастает? Но когда в ординаторской перестал мигать светильник дневного света, который действовал всем на нервы последние полгода, отношение изменилось.

— Константин, — кокетливо улыбалась старшая медсестра, встречая меня в коридоре. — А у нас в сестринской чайник что-то барахлит. Не посмотрите?

— Посмотрю, Любаша, — кивал я важно. — Только мне бы паяльник помощнее. Там ТЭН, небось, отходит.

— Найдем! Всё найдем! Семён Ильич выдаст!

Я стал местной достопримечательностью. В этом была своя ирония: я не помнил (якобы), кто я такой, но помнил, как устроена схема подключения трехфазного двигателя или как собрать диодный мост. Для врачей это был интересный феномен, подтверждающий, что процедурная память хранится в других отделах мозга. Для меня же это был способ не сойти с ума и закрепиться в этой реальности.

— Ильич, ну ты посмотри на это безобразие, — я тыкал отверткой в разверзнутое нутро распределительного щита на втором этаже, возле хирургии. — У тебя тут ноль отгорел еще при Хрущеве, держится на честном слове и паутине. А ты удивляешься, почему в процедурной лампы моргают, как на дискотеке.

Завхоз больницы тяжело вздохнул, поправляя на носу очки.

— Константин, — ты мне тут тень на плетень не разводи. «Отгорел», «паутина»…