Окно в Союз - Кабир Ким

— Улица, значит, — кивнул следователь, продолжая строчить. — А что за улица? Что помните на ней? Магазин, может, какой? Кинотеатр?

— Вроде деревья были… Тополя. И забор. Бетонный такой, с ромбиками.

— В Куйбышеве половина заборов с ромбиками, — вздохнул Никаноров. — Ладно. Давайте зайдем с другой стороны. Одежда. На вас были джинсы, фирма «Дениме», сделаны в Японии. Синие, сильно не новые уже, потертые, но ткань добротная, плотная. Куртка тоже интересная, опять же японская, фирма «Эдвин». Где такие вещички достали, не подскажете? В Японии не довелось побывать?

Вот тут он меня подловил. Мои джинсы и куртка, хоть и были классикой, но не сказать чтобы очень распространенной в Союзе с его товарным дефицитом. Когда я одевался, я в первую очередь, думал об удобстве, а не о том, что милиция будет пристально разглядывать бирки на моей куртке. Да если бы не бирки, хрен бы он что заподозрил! Наверное.

— Не знаю, — честно соврал я, пожимая плечами, отчего шею прострелило болью. — Но сильно сомневаюсь. Где я, и где Япония. А может, подарил кто. Родня, например. Или купил в комиссионке. Говорю же, чистый лист в голове. Смотрю на свои руки — вроде рабочие, мозолистые. Значит, не художник. Вроде бы электрик я.

Никаноров перестал писать и внимательно посмотрел на меня. В его глазах я не увидел ни сочувствия, ни злости. Только усталость.

— Руки действительно рабочие, — согласился он. — Электрик, говорите? Врачам тоже так представились. Почему электрик?

— Так ведь… само вырвалось, — я усмехнулся криво, одним уголком рта. — Розетку вон вижу перекошенную, и сразу мысль, как починить ее. Руки помнят. Голова забыла, а руки помнят. А вот с остальным… не очень. Даже в имени своем не уверен.

— Константин, — подсказал он, глядя мне в глаза.

— Вроде бы, — кивнул я. — Откликаюсь. Но может, так друга зовут моего? Или начальника?

— А вот «Электрик» вполне может быть и прозвищем, — Никаноров отложил ручку и почесал переносицу. — Это мы проверим. Пальчики мы у вас сейчас откатаем. Если вы у нас гостили, картотека покажет. Или сами вспомните, как вас зовут? Сэкономите время?

Я сглотнул. Пальчики. В 1981 году моих отпечатков в базе нет. Я — пионер Костя, ученик техникума, у меня пальцы в чернилах и канифоли, но никак не в базе МВД. А мои нынешние, шестидесятилетние пальцы — они для этой системы чужие. Инородные. Пусть катают. Ничего они не найдут.

— Катайте, — согласился я, протягивая руку. — Мне самому интересно. Хоть знать буду, за что сидел, если сидел.

Никаноров усмехнулся, но усмешка вышла невеселой.

— Шутите. Это хорошо. — Он достал из портфеля плоскую жестяную коробочку с типографской краской, валик и бланки, где для каждого пальца было чистое пока еще «окошечко». — Давайте сюда вашу ладонь. Не напрягайте пальцы. Расслабьтесь, как будто ваши руки спят...

Процедура была быстрой. Черная, липкая краска покрыла подушечки пальцев, въелась в линии жизни, которые у меня теперь были переписаны заново. Следователь профессионально прокатывал каждый палец по бумаге: большой, указательный, средний… Я смотрел на черные оттиски и думал: вот он, мой след в истории. Стопроцентное доказательство того, что я существую в этом времени.

— Готово, — он протянул мне пропитанный чем-то лоскут ветоши. — Вытирайте сразу. Краска въедливая, потом не отмоешь.

Пока я оттирал руки, он аккуратно убрал бланки в папку. Потом посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— А не подскажете, откуда у вас такие специфические шрамы на левом плече и правой ноге? Врачи при поступлении осматривали вас, говорят, осколочные ранения, не иначе. Воевали?

— Может, и воевал, — сказал я задумчиво. — А кто у нас не воевал с фашистами? Может, и воевал…

— Значит так, гражданин Константин Неизвестный. Ориентировку на вас я разошлю. Приметы: рост, возраст, шрамы, родинки. Фотографию в больнице уже сделали, приобщим. Будем проверять по базе пропавших без вести. Если кто-то из родственников заявление подавал — найдем. Если вы откуда-то приехали — сложнее, но тоже реально. Всесоюзный розыск подключим, если понадобится. Не может быть, чтобы человек вот так взял и исчез из жизни, и никто его не хватился.

Я кивнул, стараясь не выдать облегчения. Ищите. Ищите ветра в поле, ищите прошлогодний снег. В 1981 году меня-старого не существует. Мои дети еще не родились, моя жена ходит в школу с белыми бантами, а мои родители… мои родители живут в этом городе, но их сын Костя сейчас юноша, а не старикан с разбитой головой. Все в комплекте, только вот я тут был дополнительным неучтенным ещё человеком. Ну а теперь, пожалуй, и я попал на учёт. Пока ещё безымянным.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — сказал я искренне. — Надеюсь, найдете. А то странно без имени жить.

— Найдем, — уверенно пообещал он, вставая и надевая фуражку. — Работа у нас такая — находить. А вы лечитесь. И вспоминайте. Если вдруг что всплывет — какая-нибудь деталь, фамилия, название города — сразу врачу скажите, он мне позвонит. Понятно?

— Так точно. Понятно. Мне бы память вернуть, — вздохнул я.

Никаноров кивнул и вышел, плотно прикрыв дверь. В палате повисла тишина, нарушаемая только сопением Кузьмича.

— Ушел? — шепотом спросил дед, открывая один глаз. — Строгий мужик.

— Следователь же, — ответил я, откидываясь на подушку и чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы, словно ток отключили. — Нормальный он мужик, Кузьмич. Только зря он все это затеял. Пустой номер.

— Почему пустой? — удивился сосед.

— Потому что… — я осекся. Чуть не проболтался! — Потому что память у меня дырявая, Кузьмич. Как старая покрышка. Сколько ни качай, все равно спускает.

Я лежал и смотрел в потолок, где трещина в побелке напоминала русло реки. Первый раунд я выиграл. Меня приняли за несчастного стукнутого по голове потеряшку. Время тикало. Конечно, хорошо бы в Самару. К современным лекарствам, к МРТ.

Но не сейчас. Пока я лежачий, я буду есть манную кашу, принимать витамины в задницу и ждать, пока окрепну. Я внутри системы. Я легализовался как пациент. А дальше… дальше посмотрим. Электрик всегда найдет, где протянуть провод по коробу, главное