Окно в Союз - Кабир Ким

— Где? — коротко спросил капитан.

— Квартира двенадцать, третий этаж. Паренек, учащийся техникума. Виктор Смирнов. Говорит, видел вашего клиента неоднократно.

— Ну, пойдем, — кивнул Морозов.

Поднимались молча, по лестнице Морозов на ходу оценивал обстановку: типовая планировка, слышимость на лестнице отличная.

Увидев участкового с незнакомым мужчиной, Виктор слегка напрягся.

— Здравствуй, Виктор, — мягко, но весомо произнес Морозов, проходя в прихожую. — Я из уголовного розыска. Ваш участковый сказал, что у тебя глаз-алмаз и память отличная.

— Да какой там алмаз, — смутился парень. — Просто видел мужика.

— Это важно, Виктор. Любая мелочь важна, — Морозов достал из внутреннего кармана плаща фотографию. Это был увеличенный кадр оперативной съемки. Качество зернистое, телеобъектива в отделе не было, и увеличение не пошло на пользу качеству снимка, но лицо было видно вполне отчетливо. — Взгляни внимательно. Это он?

Виктор взял снимок, поднес его к свету лампы. В квартире повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем ходиков на кухне. Морозов следил за лицом подростка, ловя малейшие изменения мимики. Ему не нужно было словесное подтверждение, он читал ответ по глазам.

— Он, — наконец выдохнул Виктор, возвращая фото. — Точно он. Вот он, этот шрам… И куртка, вроде, похожая.

— А ты не видел, разговаривал он с кем-нибудь? Может, передавал что-то? Или забирал?

— Нет, при мне ни с кем. Только смотрел. И один раз у почтовых ящиков стоял, но в руках ничего не было.

— Хорошо, Виктор. Ты молодец, — Морозов впервые за все время позволил себе скупую улыбку. — Настоящий советский человек. Только вот что… Про наш разговор никому. Ни друзьям, ни родителям. Это в интересах следствия. Понял?

— Понял, — серьезно кивнул парень. — Могила.

— Ну, могила не могила, а язык за зубами держи. Если увидишь его снова — не подходи, не окликай. Телефон есть у вас? — Виктор кивнул. — Позвони мне по этому телефону, спроси Николая Сергеевича. Договорились?

— Договорились, — еще раз кивнул Виктор.

Выйдя из подъезда, Морозов закурил. Руки слегка подрагивали — сказывалось напряжение последних дней. Теперь у них была привязка к месту. «Турист» не просто проходил мимо, он, возможно, «пас» этот двор или даже подъезд. Зачем? Кого он здесь выслеживает? По данным учета никто из опекаемых КГБ не проживал ни в этом подъезде, ни даже в этом доме. Впрочем, в соседних домах тоже никто из «интересных» людей не проживал.

— Степан Ильич, — обратился он к участковому, выпуская струю дыма в сырой воздух. — Спасибо тебе огромное. Дальше мы сами.

Зихарев, явно обрадованный тем, что с него сняли ответственность, козырнул и поспешил удалиться.

Вскоре в жизни капитана Морозова началась рутина, которую в кино обычно показывают под быструю музыку за тридцать секунд. В реальности же это были дни, похожие друг на друга, как близнецы. Фургон с надписью «Аварийная Горгаз» встал так, чтобы просматривать вход в подъезд и детскую площадку. Оперативники сменяли друг друга.

Первый день прошел в напряженном ожидании. Каждое движение во дворе вызывало всплеск активности в фургоне. Бабушка вышла с собачкой — фиксация. Почтальон принес газеты — проверка документов (дистанционно, по внешнему виду). Школьники вернулись с занятий — внимание на лица.

Но объект не появлялся.

Второй день принес дождь и уныние. Стекла фургона запотевали, внутри пахло несвежими бутербродами и дешевым табаком. Морозов лично проводил в засаде по шесть часов, изучая двор, запоминая каждого жителя, каждую кошку. Он пытался понять логику «Туриста». Если он так привязан к этому месту, почему исчез?

— Может, спугнули? — предположил Барсуков на исходе третьих суток, когда они жевали холодные пирожки.

— Исключено, — отрезал Морозов. — Зихарев работал чисто, парень не болтун. Мы тоже не светились. Что-то случилось. Либо он залег на дно, либо…

Либо он уже сделал то, что хотел, и ушел. Эта мысль не давала капитану покоя. Но интуиция твердила: нет, здесь не закончено. Этот взгляд, о котором говорил Виктор… «Словно жалел». Человек с таким взглядом вернется.

Четвертый день. Пятый. Неделя.

Двор жил своей жизнью. Виктор и его друзья — Андрей, Костя и Лена, девушка Кости — пару раз собирались на той самой скамейке. Они смеялись, обсуждали музыку, учебу, спорили о чем-то, совершенно не подозревая, что каждое их слово слышат в фургоне неподалеку. Это был обычный треп молодежи: экзамены, мопеды, дефицитные пластинки, кто с кем танцевал.

Ни слова о «Туристе». Никаких странных контактов.

К концу недели напряжение сменилось глухим раздражением. К этому времени стало понятно, что «Газетчик» и «Звонарь» не представляют особенного интереса. «Газетчик» оказался писателем, переживающим кризис идей, как он объяснил. Он выбрал этот жилой двор, потому что здесь его никто не знал, а после уходил погулять в расположенный неподалеку парк, чтобы подумать над книгой. Газету он использовал, чтобы не смущать людей разглядыванием. От «Звонаря» ушла жена, и он приходил сюда в обеденный перерыв, всё хотел позвонить ей, но всё не решался, зная, что она живет с другим.

Пустышки.

Операция буксовала. Начальство начинало задавать неудобные вопросы. «Где результат, Морозов? Где твой „Турист“? Ты тратишь силы и время на наблюдение за пустым двором? Москва ждет!».

Морозов чувствовал себя шахматистом, чей противник просто встал из-за доски и ушел пить чай, пока у него тикают часы.

— Где же ты? — прошептал капитан, обращаясь к невидимому оппоненту. — В какую щель ты забился?

Он не мог знать, что разгадка находится в нескольких километрах отсюда. Что объект его охоты не прячется в конспиративных квартирах и не уходит тайными тропами за кордон. Что он лежит на продавленной койке в палате номер двенадцать медсанчасти авиационного завода, глядя в потолок и пытаясь вспомнить, как его зовут, под бдительным присмотром врачей, которые лечат его от тяжелого сотрясения мозга, полученного при ограблении из-за трех бутылок коньяка и пятидесяти двух рублей семидесяти шести копеек. Ирония судьбы, достойная пера Зощенко, но совершенно недоступная сейчас аналитическому уму капитана КГБ.

«Нужно раскинуть невод пошире», — подумал капитан.

***

Больничное время — субстанция особая, тягучая, как старый, загустевший битум. Оно не течет, а капает, причем норовит капнуть тебе прямо на темечко, как в китайской пытке. Лежишь, смотришь в потолок, изучаешь географию трещин на побелке и чувствуешь, как твоя жизнь медленно, по миллиметру, просачивается сквозь пружинную сетку панцирной кровати. А потолок здесь был знатный: с лепниной по углам, правда, местами отвалившейся, словно кто-то