Найденные судьбы - Елена Зауэр

Ермолай, конечно, пытался со мной поговорить. То принимался расспрашивать меня о моей жизни, то начинал рассказывать, как его тятька рыбу учил ловить или как они на охоту ходили. Ещё про матушку, какие она пироги пекла да кулебяки, при этом он с надеждой на меня посматривал. Надеялся, видать, что, когда мы с ним поженимся, я ему тоже буду пироги да кулебяки печь. Здесь то нас разносолами не кормили. Каждый день в рационе была гороховая каша да краюшка хлеба. Я надеялась, что Меланья ещё к нам придёт, но она больше не приходила. Видно, сейчас, когда князь дома, прийти к нам было для неё небезопасно.

Я уже смотреть на эту кашу не могла, а Ермолай ничего, ел, аж за щеками трещало, даже нахваливал наш скудный стол. Дескать, когда ж он ещё такой вкусной гороховой каши поест.

— Ты, Марьяш, ешь, не привередничай, — говорил он мне. — Нам нельзя силы терять.

Так чтобы силы терять, их тратить нужно, а я тут сиднем сижу, или лежу, ну самое большее, из угла в угол хожу. Так что сил у меня хоть отбавляй. Но говорить Ермолаю я это не стала.

После моего выпада насчёт законности в этом проклятом столетии я решила больше рот просто так не открывать. А то кузнец подумает, что со мной не всё в порядке или в ведьмы запишет да князю сдаст, лишь бы самому наказание не принимать.

Это он сейчас такой весь сю-сю мусю: «Марьяша, откушай, Марьяша, давай ужо спать ложиться. Завтра будет новый день! Не переживай, Марьяша, всё как-нибудь образуется».

А то же ведь видно, что его угнетает сидение тут. И если появится хоть малейшая возможность выйти отсюда раньше, пусть даже за мой счёт, он ею обязательно воспользуется. Все мужики одинаковы. Влад тоже сначала таким пусечкой был, а потом нате, получите и распишитесь: другую люблю, а вы, дорогая жена, катитесь, на все четыре стороны.

Такие невесёлые мысли начали посещать мою неспокойную голову к шестому дню пребывания в четырёх стенах. Мне хотелось выть и лезть на стенку. Нас даже в отхожее место выводить перестали. Зачем? Когда у нас ведро стоит и расточает своеобразные ароматы, хотя мы с кузнецом стараемся пользоваться им по минимуму. Хотя сейчас мне уже не так стыдно просить Ермолая отвернуться, чем в первый раз, когда мне уже было невтерпёж и я решилась-таки воспользоваться сомнительными удобствами нашей тюрьмы. Ермолай тогда не только отвернулся, но и уши зачем-то зажал. Наверное, от смущения. Или от нежелания слышать определённого характера звуки.

Я тоже, когда он двигался к ведру, стала зажимать уши, и носом старалась поглубже зарыться в сено. Только это слабо помогало. Сарай был небольшим, нас на одно это ведро нас было двое. Так что для меня самым счастливым был тот момент, когда приходил наш охранник, открывал дверь, впуская кусочек свежего воздуха в наше пристанище, и уносил ведро.

Это одно ведро причиняло мне столько страданий, что даже торчащие колтуном грязные волосы и постоянно чесавшееся немытое тело, ни в какое сравнение с этим не шли. Как же я хотела, чтобы эта пытка замкнутым пространством уже завершилась.

На восьмой день двери нашей тюрьмы распахнулись, и к нам вошли несколько мужиков.

— Вставайте живо! — крикнул один из них. — Разлеглись тут, негодяи.

А мы-то и не лежали совсем. Сидели тихонечко и никому не мешали. Но это я вслух произнести не решилась. Уж больно грозный был вид у мужиков. Будто они не выпускать нас пришли, а на казнь вести собрались.

— Пошевеливайтесь! — крикнул всё тот же мужик. — На княжий суд сейчас вас поведём!

Мы поднялись, и они связали нам руки и вывели из сарая.

На широком дворе усадьбы стояло два столба, вокруг переминались с ноги на ногу крестьяне, среди них я увидела Меланью и Нюську. Рядом с Меланьей стоял лохматый мужик и с беспокойством смотрел на меня. Это, похоже, был мой, вернее Марьянин, папашка Афонасий.

— Доченька! — заголосил он и кинулся к крыльцу. — Батюшка Иван Васильевич, не губи, отпусти девчонку! Дитя она еще неразумное, не ведала, чего творила.

Он ещё что-то подобное прокричал, но стражники отпихнули его назад в толпу.

А я вдруг чётко поняла, что отпускать нас с Ермолаем никто не собирается. Тут надо молиться о том, чтобы нас с ним на этих столбах не вздёрнули. Блин, и почему Ермолай мне этого чётко не сказал. Про рыбалку всё рассказывал, про пироги материнские, а про то, что нас с ним повесить могут, даже не заикнулся.

Нас подвели к столбам и привязали за руки. И мне стало страшно. Что же с нами будут делать. Ермолай ободряюще улыбнулся мне и подмигнул. Но мне от этого легче не стало.

Тут на крыльцо вышли какие-то мужики в таких нарядах, ну, как в фильмах исторических показывают: камзолы, бриджи, гольфики, на головах парики с кудряшками. Один из них вышел вперёд:

— Посмотрите, люди, на этих преступников! — воскликнул он. — Они осмелились избить нашего уважаемого гостя.

Толпа зашумела.

— Ну, кузнец-то понятно, мог, — крикнул кто-то, — а эта пигалица как в избиении участвовала? Держала, что ли?

Раздались редкие смешки.

Князь тем временем продолжал:

— Вы знаете, люди, что я не сторонник разных наказаний. Но смутьянов у себя в имении я не потерплю! Поэтому повелеваю! Всыпать обоим по десять плетей и отправить на поселение в Сибирь.

Десять плетей, это он что выпороть нас приказал? У меня от страха и так зуб на зуб не попадал, а сейчас ещё и коленки задрожали. Но тут подал голос кузнец.

— Дозволь, князь-батюшка, за невесту мою наказание принять! — крикнул он.

— Двадцати плетей не боишься, кузнец? — спросил князь.

— Боюсь, что наречённая моя наказания, тобою назначенного не сдюжит, — крикнул Ермолай.

Я смотрела на него во все глаза. Вот это мужик. На казнь за меня идёт. Ведь порка, это так больно. И это не прикол такой, тут всё по-настоящему. Рядом с нами стаяли мужики, а в руках у них были хлысты, и они ждали лишь отмашки, чтобы начать нас хлестать. Я тут же устыдилась всех тех плохих мыслей о Ермолае, которые посещали меня во время сидения в чулане. Нет, это мужик не такой, как все, этот не предаст, и защитит, и своей спиной закроет, если нужно будет.

— Хорошо, — вдруг согласился князь.

— Я против, достопочтенный Иван Васильевич, — раздался голос из толпы дворян, к князю подошёл мерзкий Костик и громко проговорил, — я против, чтобы