Найденные судьбы - Елена Зауэр

— Конечно, ответит, — обернулась к нему Ольга, — только не тут, а в суде, когда вы имущество делить будете. Все, спектакль окончен, — обратилась она к остальным людям, которые находились в холле и с интересом следили за нашей потасовкой. — Спасибо всем за внимание.

Тут молчавший до этого момента Данечка решил подать голос. А бас у него, скажу я вам. Мой сынуля заголосил. Санька попытался его успокоить, но безрезультатно.

— Есть хочет, — сказала я, забирая у него ребёнка.

— Тогда пошли быстрее в машину, — позвала Ольга.

И мы под рёв Данечки покинули роддом.

— А я? Я как же? Вы же бабушку-то забыли! — раздался сзади голос Марининой матери.

Глава 49. Марина

— Давай поспим, что ли, пока дают, — предложил кузнец, — а то неизвестно, когда теперь нормально выспаться можно будет.

Как будто здесь в этом сарае выспаться нормально можно. Ага. Как же, да у меня зуб на зуб не попадает от холода и страха. А он мне поспать предлагает. Я, конечно, когда нас сюда заталкивали, видела в углу кучу сена, но она не такая уж и большая была, чтобы нам с кузнецом на ней вместе уместиться было можно.

— Ты ложись на сено, — продолжал тем временем говорить кузнец, — а я рядом у стенки пристроюсь.

— Марьяна, Марьяна, — послышался вдруг от дверей шёпот мачехи. — Ты тут?

— Тут, Мелань, тут мы, — пробасил Ермолай. — Чего прибегла-то? Иди домой ужо. А об нас не беспокойся.

— Как же не беспокоиться-то, — проговорила Меланья, — Марьянка ж не чужая мне. Да и маманя там все глаза уже выплакала. Говорит, не нужно было тебя, Марьян, на вечёрки энти пускать. Уж лучше бы я потом ответ перед князем держала, вывернулась бы как-нибудь. А теперя вон оно как повернулося. Обоих вас в чулане заперли. А ты же знаешь, Ермолай, князь наш смутьянов не любит, и девок больно норовистых тоже не любит.

— Дык, Марьяна-то не простая девка, Мелань, — ответил её Ермолай, — она сговорённая, жена почти. Её на энти вечёрки и звать-то не должны были. А вишь, как Ивашка наш закрутил. И знает, чертяка. Что сам всё это затеял. Вот и не стал по ночи самолично суды творить, решил батюшку дождаться, паршивец. Уж поди, и речь для него заготовил.

— Да, уж вестимо, придумал себе оправдание теперича. Хитрый он, изворотливый, как уж. И в кого только такой уродился. — поддакнула мачеха и добавила, — я вам тут съестного чуток принесла да тебе, Марьян сухую одёжу. Мне Нюська сказала, что тебя в реке искупали, сейчас засов сдвину, отдам. Ты переоденься да постучи, я мокрую одёжу заберу.

И так можно? Это что же нас никто не охраняет что ли? Неужели никто не боится, что такие опасные преступники, как мы с Ермолаем, можем сбежать? Любой может выпустить нас на все четыре стороны. Только вариант с побегом ни мачехой, ни Ермолаем почему-то не рассматривался. Мачеха приоткрыла дверь, передала нам узелок и снова закрыла нас на засов.

— Ну, что ж, переодевайся да перекусим чуток, — произнёс кузнец. — На сытое брюхо и спиться лучше.

Видно, покушать кузнец любил. Он присел на пол и стал разворачивать съестное. А я отошла в уголок и стала распутывать влажные тряпки, намотанные с целью придания моему телу справности и благолепия. Какая же Меланья — молодец, что додумалась принести мне сухое бельё. Мне сразу стало теплее, когда я переоделась. Ещё она положила для меня в узелок гребень, что так же было для меня сейчас не лишним — волосы спутались и представляли сейчас из себя колтун из кос и платка. Мокрый платок я с трудом сняла с головы и постучала Меланье, та снова приоткрыла дверь, забрала вещи, перекрестила меня и скрылась в ночи, не забыв снова запереть нас. Я даже заикнуться про побег не успела.

Глаза привыкли к темноте, и я, разглядев кузнеца, осторожно двинулась к нему и присела рядом. Я думала, у меня еда в горло не полезет от переживаний, но нет, она туда очень даже полезла. Я и не заметила, как смолотила целую краюху хлеба. Остановил меня голос кузнеца.

— Ты, Марьян, смотри, всё не ешь. Неизвестно, сколько нас тут продержат. Давай про запас оставим, — сказал он мне и собрав узелок, спрятал его в сене.

После этого, он взял немного сенца, положил около стены и улёгся, оставив меня с почти барской постелью.

— Давай сено пополам поделим, — предложила я, — тебе ведь холодно на полу.

— Переживаешь за меня? Думаешь, околею, и тебе за меня замуж больше никто не возьмёт? — спросил с ухмылкой кузнец.

— Почему это не возьмёт? Да у меня женихов пруд пруди! — вспылила я. — Это за тебя, юродивого, никто идти не хочет!

— А ты с характером! — засмеялся кузнец, а когда успокоился, добавил. — Хорошее у нас с тобой начало совместной жизни, да? Ещё не венчаны, а уже вместе заперты, как злодеи какие.

— Я не злодейка, — воскликнула я, — и, думаю, что князь завтра во всём разберётся! А ты вот сенца ещё возьми, а то мне на тебя смотреть холодно.

— А ты не смотри, — ответил Ермолай, но сено взял, устроился удобнее и проговорил, — Не переживай, я к холоду привычный, ложись сама спать да в сено завернись, так теплее будет.

В сене я действительно пригрелась и, сама не заметила, как уснула. Просто провалилась в какую-то темноту, из которой периодически выскакивали то вопящий, что я — его услада, Костик, то Иван, тот выскакивал молча, просто смотрел на меня тяжёлым взглядом, то Ермолай со словами: «Переживаешь за меня, не переживай!». Пару раз показывалась бабка Ксения, та, которая здешняя, она смотрела на меня и плакала.

Разбудил меня петушиный крик. Как домой попаду. На будильнике поставлю именно этот звук. Безотказно действует! Просыпаешься бодреньким с диким желанием придушить эту птицу. Я открыла глаза, потянулась и перевела взгляд на кузнеца. Он сидел, прислонившись к стене, и смотрел на меня каким-то странным взглядом. Увидев, что я проснулась, он встал, перекрестился и произнёс:

— Ну, в новый день, с Божьей помощью! Перекусим, что Бог послал да будем ждать своей участи.

Эх, быстрее бы уж всё закончилось. Нет ничего томительнее, чем ожидание и неизвестность.

Пока ели, я продумывала речь для князя. Жалко, Меланьи рядом не было. Мне бы сейчас её совет не помешал. Она бы точно придумала, что говорить в сложившейся ситуации. Кузнец тоже, видимо, о чём-то своём думал, он хмурил брови и изредка шевелил губами, будто