Великий Кузнец - 7 - Анри Олл

Портье сидел за своей конторкой, протирая стёкла очков кусочком мягкой замши. Завидев меня, он отложил замшу в сторону, после чего его глаза уставились на книгу в моих руках с выражением профессионального интереса и лёгкого неодобрения одновременно.

— «Дикие големы: природные элементали земли и их разновидности», — прочитал он название на корешке, чуть прищурившись, и его губы тронула едва заметная улыбка. — Арабелла Шелл. Хороший выбор, молодой человек. Весьма хороший. Магистр Шелл была одной из немногих, кто действительно понимал природу элементалей, а не просто пересказывал чужие домыслы. Она лично посетила семнадцать осколков и описала более сорока разновидностей диких големов, включая три, которые до неё вообще никто не классифицировал.

Он взял книгу у меня из рук (осторожно, почти благоговейно, как берут младенца или хрупкую драгоценность) и раскрыл её на форзаце. Там, на внутренней стороне обложки, была приклеена небольшая карточка из плотной бумаги, исписанная аккуратным, убористым почерком. Я успел заметить даты: книга была взята всего четыре раза за последние двадцать лет.

— Пятнадцать серебряных монет, — произнёс он, сверившись с какой-то таблицей, лежавшей у него под стеклом на конторке. — Срок — две недели. Если пожелаете продлить, приходите за день до истечения срока, иначе пеня: один серебряный в день.

Я отсчитал пятнадцать серебряников (три небольшие стопки по пять монет, каждая из которых тускло блеснула в свете магического светильника) и выложил их на конторку. Магистр-смотритель сгрёб их в небольшую деревянную шкатулку, обитую изнутри синим бархатом, и сделал запись в толстом гроссбухе, лежавшем перед ним.

— Ваше имя, молодой человек? Яр Громов, верно ведь? — спросил он, не поднимая глаз от гроссбуха.

— Верно, — ответил я, и он записал его в книгу, выводя буквы с каллиграфической тщательностью.

— Тот самый молодой кузнец? — уточнил он, бросив взгляд на мои руки, на которых, несмотря на все усилия, всё ещё оставались следы въевшейся угольной пыли и крошечные шрамы от окалины.

Я кивнул.

— Что ж, мастер Громов, это объясняет ваш интерес к големам. Рунные кузнецы и големостроители всегда были… скажем так, в некотором родстве. И те, и другие работают с материей, придавая ей форму и, в некотором смысле, жизнь.

Он захлопнул гроссбух, и я заметил, что обложка книги была обтянута той же тёмно-зелёной кожей, что и трактат Арабеллы Шелл. В центре обложки красовался герб библиотеки Висячих Садов. Под ним была выведена фраза: «Знание — свет жизни».

— Благодарю вас, магистр, — сказал я, забирая книгу. — Постараюсь вернуть её в целости и сохранности.

— Не сомневаюсь, — ответил Амброзиус Квинт и, чуть помедлив.

Я вспомнил о записные книжки старшекурсницы, положил на стойку и сказал:

— Вот, одна из ваших посетительниц, вроде бы четверокурсница Арканума, если не ошибаюсь, забыла на втором этаже.

Амброзиус, взял блокнотик и убрал его в одну из своих шуфлядок, пообщав вернуть хозяйке, если удастся и, немного подумав, добавил:

— Если вас интересуют големы, я мог бы дать вам разрешение и достать для вас один интересный труд с третьего этажа. Там хранятся труды магистра Корвина Ашерсона, он специализировался на боевых големах. Обычно для доступа на третий этаж потребуется разрешение от одного из магистров Академии или от главы любой гильдии, являющейся нашим спонсором. Но, думаю, для кузнеца, интересующегося столь специфической темой, магистр сидящий напротив вас, мог бы дать вам подобное разрешение в качестве исключения и лишь на эту книгу.

Я широко улыбнулся и искренне поблагодарил смотрителя Квинта за подобную услугу. После попрощался и вышел через массивные дубовые двери, которые мягко, почти беззвучно закрылись за моей спиной, отрезая меня от тёплого, напоённого запахом старых книг и воска воздуха библиотеки.

Начало ноября. Вечерний воздух Аргониса был прохладен и свеж. После многочасового сидения в зале, среди пыльных фолиантов и магических светильников, он показался мне удивительно чистым, почти сладким на вкус. Пахло осенью: прелой листвой, сырой землёй, дымом откуда-то издалека (должно быть, жгли опавшие листья в садах) и едва уловимым ароматом жареных каштанов, который доносился со стороны рыночной площади, где, несмотря на поздний час, всё ещё бойко торговали уличные разносчики.

Двор перед библиотекой был почти пуст. Каменные плиты, которыми он был вымощен, тускло блестели в свете редких фонарей: кованые столбы с магическими светильниками наверху, каждый из которых был заключён в стеклянный колпак молочно-желтого цвета. Свет от них был мягким, рассеянным, и он отбрасывал на плиты длинные, причудливые тени от статуй, стоявших по периметру двора. Статуи эти изображали знаменитых магов прошлого: вот стоит, опершись на посох, седобородый старец в мантии, испещрённой рунами; вот молодая женщина с распущенными волосами, держащая в одной руке раскрытую книгу, а в другой — пылающий шар; вот сурового вида мужчина в доспехах, поверх которых наброшена мантия, с мечом в одной руке и кристаллом в другой. Каждая статуя была подписана, но я не стал вчитываться: слишком устал, да и темнота уже сгустилась настолько, что буквы на постаментах было не разобрать.

Сергей ждал меня у ворот. Его фигура, закутанная в длинный дорожный плащ из плотной серой шерсти, виднелась на фоне каменной ограды, увитой плющом. Рядом с ним стояла наша повозка — простая, но добротная конструкция на больших колёсах с железными ободьями, запряжённая лошадью: Бурей, нашей гнедой кобылой.

— Ну наконец-то, — проворчал Сергей, поправляя вожжи.

В последнее время его речь стала менее скованной (человеческий язык уже был освоен им на новом уровне, видимо, после постоянного общения с моей сестрой), да и сам он общался уже боле открыто. Он поёжился, поплотнее запахивая плащ.

— Прости, Сергей, замерз поди? — сказал я, забираясь в повозку и устраиваясь на деревянной скамье, покрытой для мягкости старой попоной. — Зачитался. Там такая книга по големам попалась… впрочем, не буду тебя утомлять.

— И правильно, — хмыкнул он, легонько дёргая вожжи. — Ну, поехали.

Лошади тронулись с места, и повозка, мягко покачиваясь на каменной мостовой, покатилась прочь от библиотеки. Я откинулся на спинку скамьи и прикрыл глаза, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым, почти осязаемым грузом. Голова гудела от обилия информации, перед глазами всё ещё плясали рунные схемы и таблицы совместимости материалов, а в ушах стоял монотонный голос магистр-смотрителя. Но где-то там, под слоем усталости, зрело новое, ещё не оформившееся понимание: всё, что я узнал сегодня: это не просто разрозненные факты, это детали одной большой картины, которая постепенно, шаг за шагом, складывалась