Жуков. На смертный бой - Петр Алмазный

Двери сомкнулись. Генерал-майор Катаяма вышел в приемную, где воздух был обычным, а не божественным. Офицер секретариата вернул ему катану и проводил со все той же почтительной, ничего не выражающей вежливостью.

Наружу, в тяжелый июльский зной, Катаяма вышел уже другим человеком. Он нес в себе тайну. Сын Неба видел. Сын Неба помнил. Сын Неба ждал своего часа. И «Красная хризантема» отныне цвела не только под покровом ночи, но и под сенью императорского трона.

— Господин генерал-майор, — окликнул его незнакомый голос. — Не следует так спешить.

Глава 17

Самолет — гражданский Ли-2, перекрашенный в защитный цвет, с наспех закрашенными опознавательными знаками «Аэрофлота» — стоял на бетонке, прогревая моторы. Вокруг суетились техники, завершая последние проверки.

На краю взлетного поля дежурный зенитный расчет ворочал спаренными стволами, всматриваясь в светлеющее небо. На Москву налетов еще не было, но ПВО всегда оставалось настороже.

Я стоял у трапа, курил, вдавливая окурок в край консервной банки, заменявшей пепельницу. Сироткин, верный мой адъютант, уже занес в самолет мой чемодан, термос и сверток с пирожками.

Лицо у парня было хоть и веселое, но осунувшееся. Не удивительно, мы оба с ним почти не спали. Москва, совещания, даже короткая встреча с семьей — все это уже казалось сном. Война звала обратно.

Подъехала черная «эмка». Из нее вышел генерал-лейтенант Маландин, новый начальник штаба Западного фронта. Мы были знакомы по работе в Наркомате обороны. Это был толковый военачальник, спокойный, с цепким умом хорошего тактика.

— Здравия желаю, Георгий Константинович, — козырнул он, подходя. — Принимайте под свое командование.

Я кивнул, окинув его быстрым взглядом. Лицо его, прежде аккуратно выбритое, сейчас заросло седоватой щетиной. Видать, ночью тоже не спал, вникал в обстановку. Что ж, посмотрим, насколько глубоко.

— Здравствуйте, Герман Капитонович! Карты захватили? Последние данные по фронту?

— Всё здесь, — Маландин похлопал по туго набитому портфелю. — Если это можно назвать «данными»… Связи нет, сплошные белые пятна, противник на подступе к Минску, а где наши армии, никто толком не знает.

— Значит, будем узнавать на месте, — отрезал я. — Поднимайтесь. Я подожду еще одного товарища.

Вторая машина подкатила через пять минут. Резко затормозила, взвизгнув покрышками. Из нее, не дожидаясь, пока адъютант откроет дверцу, выбрался армейский комиссар 1-го ранга товарищ Мехлис. Щеголеватый, подтянутый, в новенькой полевой форме, с планшетом через плечо. Лицо бесстрастное, а глаза колючие, внимательные.

— Товарищ Жуков, — голос его прозвучал сухо, официально. — Готов к выполнению задания партии и правительства.

Я кивнул. Лев Захарович Мехлис фигура особая. Начальник Главного политического управления, правая рука Сталина по партийной линии, человек жесткий, въедливый, дотошный. Работать с ним будет не сахар.

И все же его присутствие вполне оправдано. Мы должны навести порядок не только военным приказом, но и партийным словом. Чтобы страх перед трибуналом соединился со страхом перед политическими выводами.

— Поднимайтесь в кабину, Лев Захарович, — откликнулся я. — Поговорим в воздухе.

Мехлис взобрался по лесенке. Я следом. Самолет тронулся, выруливая на старт. В салоне все оставалось так, как было, когда этот аппарат возил пассажиров куда-нибудь в Саратов или в Смоленск. Адъютант пристроился в хвосте у ящиков с оружием, патронами и гранатами.

Моторы взревели, самолет оторвался от бетонки, нырнул в низкую облачность. Москва осталась где-то внизу, в серой утренней дымке. Впереди был Минск. Вернее, то, что от него осталось. И фронт, который, судя по докладам, перестал существовать как организованная сила.

Армейский комиссар 1-го ранга, пристегнувшись ремнями к сиденью, посмотрел на меня в упор.

— Георгий Константинович, скажите прямо. Как вы рассчитываете поправить дела на Западном фронте? Павлов потерял управление, снят и, вероятно, будет расстрелян. Ерёменко отстранен. Армии разбегаются, немцы уже в пригородах Минска.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Хотите правда, Лев Захарович? Вот она. Западный фронт фактически разгромлен. Управление потеряно в первые недели войны. Армии дерутся в окружении или отходят разрозненными группами. Противник, если не в пригородах, то уж точно в тридцати— двадцати километрах от Минска. Связи со многими соединениями нет. Штаб фронта мечется, не зная истинной обстановки.

— А почему? — голосом кинопровокатора осведомился армейский комиссар 1-го ранга. — Почему на Юго-Западном вы смогли подготовиться, а у Ерёменко царит развал? Войска те же, техника та же. Может, все дело в командовании?

— В командовании, — согласился я. — И не только в нем. В подготовка, планировании, предвидении. На Юго-Западном мы готовились к обороне загодя, формировали эшелонированную глубину, держали мехкорпуса в загашнике. Здесь… Здесь Павлов размазал войска тонким слоем по границе, не создал резервов, не подготовил рубежей. А немцы ударили туда, где слабее, прорвали, окружили. В итоге, назревающая военная катастрофа.

Начштаба, склонившийся над картой, разложенной на откидном столике, поднял голову:

— Георгий Константинович, задача поставленная перед нами Ставкой, в том и заключается, чтобы восстановить управление. Найти остатки армий, вывести их из окружения, организовать оборону на подступах к Минску. Вот только времени на это почти нет.

Я кивнул:

— Потому и летим. Будем собирать все, что осталось. Дивизии, полки, роты. Связываться с каждым, кто еще держится. Объяснять обстановку, давать приказы. И бить, бить, пока немцы не опомнились, пока их танковые клинья не сомкнулись окончательно.

Мехлис слушал внимательно, не перебивая. Потом спросил:

— А как вы намерены поступить с командованием фронта? С Ерёменко, Климовских и их штабом, что собираетесь делать?

Я посмотрел ему прямо в глаза. Вопрос был не праздный. Ясно, что Сталин послал начальника Главного политического управления с нами не только чтобы помогать, но и контролировать. И карать, если понадобится.

— Сначала разберемся, — ответил я жестко. — Кто виноват, кто нет. Нам теперь не до трибуналов. Сейчас надо спасать армию. А потом — спросим по всей строгости.

Мехлис едва заметно кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Или, по крайней мере, на готовность работать вместе, а не против. Уже хорошо. Не хотелось мне иметь у себя на КП человека, который будет вставлять палки в колеса.

Самолет трясло на воздушных ямах. Где-то внизу проплывала земля, уже опаленная войной. Леса, поля, перепаханные бомбежками, дым на горизонте — то ли от пожаров, то ли от разрывов. Война приближалась с каждой минутой полета.

— Сироткин, — обернулся я к адъютанту. — Достань-ка карту района Минска. И термос подавай с пирожками. Чай пить будем. Работа предстоит долгая.

Парень завозился в хвосте, звякая посудой. Маландин снова склонился над картой, что-то помечая карандашом. Армейский комиссар 1-го