Ссыльный - Юрий Александрович Уленгов

— Сергей Авдотьевич, — обратился я к нему. — Не окажете ли честь быть моим секундантом?

Калинин моргнул. Впервые за всё время, что я его наблюдал, на его лице отразилось нечто, похожее на эмоцию.

Я же, в свою очередь, преследовал здесь некий интерес, призывая секретаря канцелярии в секунданты. Его присутствие и даже участие придаст делу, как бы это сказать, официальности. Представитель власти на дуэли. Потом не скажут, что пьяная драка, — скажут, что всё честь по чести: настоящий поединок, при секундантах, всё по правилам.

Калинин помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы показать, что решение далось ему нелегко, и кивнул.

— Извольте.

— Я буду секундантом Ильи Андреича, — подал голос Сабуров. Встал, одёрнул сюртук, расправил пышные усищи. Бывший офицер, для него дуэль — дело привычное, не первая и, вероятно, не последняя. Краснов посмотрел на него с облегчением утопающего, которому бросили ветку. Правда, что толку с ветки той, если плавать только топориком ко дну умеешь?

Козодоев вздохнул и поставил бокал на стол — аккуратно, как ставят точку в разговоре.

— Позвольте, господа, — проговорил он тоном человека, делающего последнюю, заранее безнадёжную попытку, — да у нас, пожалуй, и пистолетов-то подходящих нет. Из чего ж вы стреляться-то изволите? Мои охотничьи — не того калибра, не для дуэли…

— У меня есть, — сказал я. — В дорожной суме, на конюшне. Как раз очень даже подходящая пара. Не просто подходящая — предназначенная для этого. Дуэльная.

По столу прошёл нервный тихий ропот.

Дуэльные пистолеты в дорожной суме, как другой бы вёз сменную рубаху, для этой местности были в новинку. До этой минуты, полагаю, здешние обитатели считали нового соседа из Малого Днища молодым дурачком, которого за какую-то провинность задвинули в глушь, а слухи о причинах этого — изрядно преувеличенными.

Но молодые дурачки не возят с собой дуэльных пистолетов, как не возят их и те, кому незачем. А мне, стало быть, есть зачем. Стало быть, не в первый раз. И сейчас, глядя на мою усмешку, господа поняли, что слухи вдруг могут оказаться очень даже достоверными…

Краснов, кажется, тоже это понял и побледнел ещё сильнее. И без того бледный сидел, а тут вовсе позеленел, будто его мертвяк укусил.

Я бросил взгляд на Варвару. Та сидела, откинувшись на стуле, с бокалом в руке и наблюдала за происходящим с холодным, почти научным интересом. При взгляде на Краснова во взгляде её мелькнуло нечто, что я бы назвал брезгливым сочувствием — так смотрят на муху, упавшую в суп: и противно, и жалко, и вылезти уже не сможет, и блюдо испорчено. Она понимала, чем это кончится. Все, пожалуй, понимали. Кроме, может быть, самого Краснова, который ещё на что-то надеялся.

Козодоев покачал головой.

— Ну, что ж, — проговорил он, — раз так… Пошлите кого-нибудь за оружием его благородия… Да коновала кликните. Пусть уж всё честь по чести будет.

Пистолеты принесли быстро. Тот самый мальчишка с конюшни приволок футляр, обеими руками прижимая к груди, как святыню. Я принял ношу, поставил футляр на стол, щёлкнул замками и откинул крышку.

В бархатных гнёздах тускло блеснули Лепажи.

Над столом повисло молчание. Все разглядывали пистолеты. Нарезные, капсюльные, ореховые ложи с серебряными накладками, стволы — воронье крыло… Серьёзное оружие, иной чиновник средней руки и за год на такое не заработает, и все, кто хоть немного разбирался, это поняли.

Бобров крякнул. Сабуров склонился над футляром и присвистнул — коротко, одобрительно, как присвистывает офицер при виде хорошего коня. Даже Вершинин вытянул шею и поправил пенсне.

— Серьёзное оружие, — проговорил Сабуров. — Не для баловства…

— С таким не балуют, — согласился я.

Секунданты приняли пистолеты, осмотрели и принялись заряжать. Сабуров — привычно, по-военному, без лишних движений, споро и ловко. Калинин — осторожнее, аккуратнее. Видно было, что для него это дело не столь привычное, но руки не дрожали, и что делать, он знал.

— Кто стреляет первым? — спросил Сабуров, закончив.

Я пожал плечами, решив проявить великодушие.

— Пусть решает жребий.

Сабуров кивнул, порылся в карманах и продемонстрировал нам две пули. Одну он завернул в салфетку, завёл руки за спину, перемешал пули, зажал в кулаках и протянул обе руки Краснову. Тот, помедлив, ткнул пальцем в правый кулак. Сабуров разжал руку. На ладони лежала пуля, завёрнутая в салфетку.

— Первым стреляет Илья Андреич.

Краснов слегка воспрял духом. Первый выстрел — уже хороший шанс, особенно если руки не дрожат. Вот только это мало поможет Илье Андреичу. У него не то, что руки дрожали, его всего колотило крупной дрожью. Мне даже мерзко стало, и на какую-то секунду я даже захотел простить парня. Однако вспомнив, что именно он сказал, тут же передумал. За языком следить надо.

— Не возражаете, Александр Алексеевич? — окликнул меня Сабуров.

Я лишь пожал плечами. Первый — так первый. Судьба такая, значит.

— На позиции, господа, — скомандовал Сабуров.

Секунданты отмерили пятнадцать шагов, безжалостно шагая прямо по козодоевскому газону. Хозяин поморщился, но промолчал. Ну, ничего, Михал Василич, трава новая вырастет, а кровь дождиком смоется. Наверное.

Я скинул сюртук и повесил на спинку стула. Проходя мимо стола, подхватил свой бокал и протянул лакею:

— Будь добр, плесни-ка.

Лакей трясущейся рукой налил мне вина, расплескав половину на траву, я благодарно кивнул, отхлебнул и пошёл на позицию прямо с бокалом в руке.

Я спокойно добрёл до нужного места и повернулся. Лепаж привычно лежал в правой руке, опущенной вдоль тела. Бокал я оставил в левой. Ворот рубахи был расстёгнут, лёгкий ветерок трепал вихры.

Передо мной были пятнадцать шагов стриженого газона, а в конце этих шагов — Илья Андреич Краснов, державший пистолет так, словно тот мог укусить. Руки ходили ходуном, лицо — белее скатерти, по которой он давеча размазывал крымское вино.

Сбоку у стола застыли зрители. Компания, только что мирно обедавшая под липами, теперь стояла кучкой, и на лицах были написаны эмоции, какие бывают у людей, наблюдающих нечто, что они одновременно и не хотят видеть, и не могут оторваться.

Я отпил из бокала. И правда, чертовски хорошее вино!

— Господа, — Сабуров обвёл нас взглядом, — готовы ли? Не переменили ли мнения? Не желаете ли примириться?

Краснов дёрнулся и попытался что-то сказать, но из горла вырвалось только сдавленное блеяние, от которого даже Сабуров поморщился. Я покачал головой.

— Нет.

Сабуров вздохнул.

— Стрелять на три. Илья Андреич! Один…

Я стоял расслабленно, пистолет опущен, бокал чуть покачивался в левой руке. Где-то в голове мелькнула мысль, что со стороны, должно быть, я выглядел либо отчаянным храбрецом, либо законченным безумцем.