Его Сиятельство Вовчик. Часть 2 - Тимур Машуков

миг от пришедшей ему в голову мысли. Довольно себе кивнув, он ускорился, по пути размышляя, что с Валентиной все же придется распрощаться. И даже ссора с ее многочисленным родом Лопухиных его не пугала — невелики птицы и крылья им легко подрезать, если возмущаться начнут. А вот ее действия уже столько вреда роду принесли, что и не сосчитать, интриганка хренова. Сказал же, как правильно разыграть карту с Багратуни, так нет, решила все сделать по-своему. Теперь пусть пеняет на себя.

Все, лишние мысли прочь — пора разобраться с этими двумя задирами так, чтобы даже сдохнув, они принесли пользу роду. Его роду, конечно же…

Глава 18

Глава 18

Стою, любуюсь небом — у Скуратовых открытый полигон, сейчас, правда, большая часть его закрыта пеленой. Незачем всяким чужим знать о том, как на нем все устроено.

Я находился в левом углу ринга, в белой рубашке и серых штанах. На ногах мягкие туфли — двигаться будет легко.

Акоп стоит напротив — на расстоянии метров в тридцать. Все та же бесячая ухмылка на роже. Он снял пиджак, играет мускулами, которых нет. Рыхловат князюшко, хотя пока и не сильно. Но штабным жирком уже явно начал зарастать.

Посередине стоит Скуратов, вещает что-то о примирении сторон и о всепрощении. Ну что за бред-то? Впрочем, так положено, и он действует строго по закону. Еще и запись ведет, чтобы, значит, потом к нему претензий не было.

У жениха внезапно зазвонил магофон — тот недоуменно покосился на карман. Забыл, видать, убрать. Посмотрел на экран, понял, кто звонит — и морда перекосилась. Извинился перед Скуратовым и взял трубку.

На том конце ему, видимо, сказали что-то плохое. Потому что он стоял, молчал и слушал, то краснея, то бледнея лицом. Потом резко сжал магофон в руке, отчего тот рассыпался на осколки, и смачно так выругался на своем языке.

Интересно, кто это был? Впрочем, плевать.

Князь Скуратов посмотрел на Акопа — мол, все или еще чего сделаешь?

Тот покачал головой — типа все, готов хоть на свадьбу, хоть на похороны.

Вот и хорошо. А то время-то идет, а мне еще Нику выгуливать.

Скуратов торжественно вопросил, не желаем ли мы помириться. Услышав наше одновременное «нет», кивнул — как мне внезапно показалось, довольно, — и отступил к границе арены. После чего нас накрыло прозрачным щитом — чтобы, значит, магия ненароком не задела зрителей.

Мы сошлись без церемоний. Никаких поклонов, никаких громких речей. Просто взгляд, короткий и плоский, как лезвие, и тихий свист рассекаемого воздуха — его первое заклинание, невидимый клинок.

Я дернул рукой вверх, и между нами взметнулась стена искаженного дрожащего воздуха — сгусток атмосферного давления. Незримый удар грохнулся в нее, как в стальной лист, и рассыпался.

— Неплохо для штабной крысы. Чем еще удивишь? — бросил я, отступая на шаг, чувствуя, как эфир вокруг начинает кипеть.

Он не ответил. Его пальцы сплелись в сложную фигуру, губы прошептали что-то на древнем наречии. И между нами вспыхнул не огонь, а сама белая плазма. Казалось, воздух стал плавиться, потянуло гарью и пеплом. Это было не просто пламя — сфокусированный луч высокой температуры, прожигающий все на пути.

Инстинктивно я швырнул перед собой не воду — ее бы мгновенно испарило, — а всю влагу, висевшую в сыром воздухе арены. Сконденсировал в миг плотную пелену тумана, ледяного, пронизанного осколками кристалликов льда.

Белый луч ударил в эту кипящую стену. Шипение стояло оглушительное, как будто раскаленный прут сунули в сугроб. Пар ошпарил лицо. Но луч не прошел. Рассеялся в миллионах капель.

Акоп впервые выглядел удивленным. По-настоящему. Его скулы резко дернулись.

— Ты… действительно маг, — прорычал он, и в его голосе была не злоба, а какое-то оскорбленное недоумение. — Но я все еще не понимаю, как ты… без инициации. Это какая-то ошибка природы!..

Он, видимо, всерьез считал, что я просто выскочка с парой дешевых фокусов. Что все произойдет быстро и не больно. Что его победа будет безусловной и легкой.

Его слова взбесили меня — надоело, что все считают мою магию ненормальной-аномальной! Но ни одна тварь не задумалась, как мне тяжело было ее пробудить.

— За базар придется ответить, Багратуни!

Я рванул руки навстречу ему, не давая времени на следующее заклинание.

С двух сторон его сжали две стены ледяного ветра, несущего с собой всю грязь и щебень с пола арены. Он оказался в центре смерча, который должен был перемолоть его в фарш. Но Акоп выставил вперед руки, и вокруг него вспыхнул купол малинового пламени. Ветер бился о него, грязь и камни плавились и стекали на землю огненными каплями. Он стоял внутри, как в раскаленном яйце, лицо было искажено невероятным усилием. Физически он слабый, да. Но его воля, его ярость гнала магию с такой силой, что моему ветру было не пробиться.

Я отпустил заклинание. Ветер стих. Купол погас. Мы оба тяжело дышали, стоя в тридцати шагах друг от друга. На его лбу блестел пот. У меня сводило мышцы предплечий от напряжения.

Дальше пошло по нарастающей. Жестко, без красоты. Он метал сгустки жидкого огня, которые разрывались, как снаряды, выжигая черные ямы в грунте. Я отвечал кинжалами из острого льда, которые он сбивал огненными хлыстами. Он пытался опутать меня раскалённой воздушной петлей — я рвал ее взрывной волной сжатого воздуха, оглушая нас обоих. Он поджег пространство вокруг меня короткой яркой вспышкой — я едва успел обернуть себя ледяной скорлупой, почувствовал, как волосы на висках обгорели, в нос ударил запах паленой шерсти и кожи.

Бой свелся к изматывающей, тупой работе. Мы не парировали изящно — выдерживали атаки, как быки, принимая удары на щит и отвечая своей самой тяжелой карающей силой. Магия перестала быть искусством. Она превратилась в дубину. И мы молотили друг друга этими дубинами без передышки.

Через десять минут все было кончено. Кончено не потому, что кто-то победил. А потому что нечем стало бить. Я чувствовал пустоту внутри, свинцовую тяжесть в конечностях. Эфир, та самая сила, что питала наши заклинания, была вычерпана до дна. Голова гудела от перегрузки, в глазах плавали черные пятна.

Я смотрел на него. Он стоял, сгорбившись, опираясь руками о колени, и давился сухим кашлем. Его роскошная, пусть и военная рубашка была частично испепелена, обуглена в нескольких местах, лицо покрыто сажей и ожогами. От его гордой мощи не осталось и следа. Передо мной был изможденный, обессилевший человек.

Мы медленно