День Советского Сурка 2 - Адам Хлебов

А у КГБ-шной, которая мне полюбилась, — боксёрские перчатки.

Здесь, в закоулках, разгоняться негде, у меня есть небольшой шанс догнать её.

Попробую где-нибудь на светофоре рывком вытащить Костю наружу или, наоборот, сесть в салон на заднее сиденье рядом с ним.

Я заметил, что советские люди совсем не запирают двери при движении. Просто захлопывают.

А автоматического запирания нет даже в комитетской «Волге».

Машина визжит тормозами на первом же повороте и ныряет в узкий арбатский переулок.

Я бегу следом, чувствуя, как лёгкие сразу начинают гореть.

Улицы здесь извилистые, зажатые старыми домами, полные припаркованных «Москвичей», «Жигулей», грузовых «ГАЗонов» и «ЗИЛков», а главное — случайных прохожих.

Но «Волга» идёт довольно бодро, заметно, что водитель знает каждую выбоину и яму.

Вижу, как июльское небо отражается в надраенном до зеркального блеска чёрном боку.

Силуэт Кости в заднем сиденье. Он так и не обернулся и даже не знает, что я бегу за ними.

Тем лучше для меня и хуже для него, я постараюсь использовать эффект неожиданности по полной программе.

Сворачиваю во двор, ведущий к соседней улице напрямик. За эти дни я изучил эти маршруты лучше, чем собственные пять пальцев.

Сквозные арки, узкие проходы между старыми гаражами, кованые железные ворота, палисадники, детские площадки со скрипучими качелями.

Выскакиваю в следующий переулок — «Волга» уже ушла вперёд метров на семьдесят.

Она снова резко уходит вправо, почти чиркая зеркалом об оцинкованный фургон с надписью «Хлеб».

Бегу через второй двор. Здесь мне сложнее: бельевые верёвки с мокрыми простынями, детская песочница, в которой кто-то из детей оставил ведёрко.

Я чуть не спотыкаюсь, пытаясь не раздавить его ногой.

Из-за этого перепрыгиваю низкий деревянный забор, чувствую, как ткань штанов цепляется за торчащий гвоздь.

Вот-вот растянусь, тело наклонено вперёд, руки вращаются, будто плыву кролем. Перебираю ногами, чтобы не пропахать асфальт хлебалом. Удерживаюсь чудом.

Не останавливаюсь. Сердце бешено стучит, словно барабан.

Сквозь арку снова выскакиваю на проезжую часть переулка.

Но машины там нет. Её нигде не видно. Слышу только собственное тяжёлое дыхание.

Пытаюсь напрячь слух, не дышу.

Кажется, слева, из-за угла, слышу характерный «волговский» мотор.

Машина обогнула квартал.

Я разворачиваюсь и бросаюсь в направлении звука, потом ныряю в незнакомую арку, надеюсь, что срежу путь через ещё один двор.

Слышу эхо собственных шагов.

Подворотня тёмная и сырая.

Из неё я попадаю в проходной двор, несусь к дальнему проходу.

Подскакиваю, но утыкаюсь в высокие серые стены домов, которые сходятся над головой, оставляя узкий прямоугольник голубого неба.

Разворачиваюсь и бегу обратно. Выбегаю в переулок. Он пуст. Ни рёва мотора, ни чёрного силуэта «Волги».

Я останавливаюсь посреди дороги, согнувшись, руки на коленях. Дышу тяжело, открытым ртом, по лицу катятся капли пота.

Летний ветерок омывает меня прохладным воздухом, в котором чувствуется едва уловимый запах бензина и дорогих духов.

Да уж, город — сказка, город — мечта.

Упустил я машину. Не то чтобы я в отчаянии, но жалко потерянного дня.

Идти обратно к кришнаитам сейчас не хочу.

Не потому что боюсь спицы или ножа. К собственной смерти в этой петле я уже привык.

Просто слишком хорошо понимаю: если сейчас подойду к Кире, Артур снова решит, что я на неё претендую. Он приревнует, и она опять окажется между нами.

Вчерашняя окровавленная рубашка до сих пор стоит перед глазами.

Нет уж, спасибо.

Не хочу снова становиться причиной, по которой её будут бить или, хуже того.

Поэтому сегодня — никаких ашрамов.

Пусть Артур хотя бы один день не получает повода.

Голод напоминает о себе сосущим холодком в желудке.

С утра во рту не было маковой росинки.

Решаю идти «к себе» — в пустую дипломатическую квартиру на Старом Арбате.

Там есть еда, и есть возможность подумать и расслабиться в тишине.

Иду по Арбату не торопясь.

У театра Вахтангова уже рассказывают анекдоты. Один из них ходит по кругу, собирая деньги, подскакивает ко мне с шапкой:

— Молодой человек, не скупись, все пожертвования идут на строительство филиала одесского борделя быстрого обслуживания «Две минуты — и точка».

Я даже не замедляю шаг и просто отворачиваюсь. Шапка остаётся висеть в воздухе.

Иду дальше, вижу, как на своём месте уже усаживается Алла Аркадьевна, раскладывает свой шикарный аккордеон и готовится выступать.

И в этот момент я врезаюсь плечом в твёрдое.

— Э, ты чё, слепой?

В этот момент я врезаюсь плечом в твёрдое тело. Голос знакомый, недовольный, с лёгкой хрипотцой.

Серёга. Десантник. Стоит передо мной, ноги расставлены, взгляд тяжёлый.

— Глаза разуй и смотри, куда прёшь.

— Извини, брат, — отвечаю я. — Задумался.

Он ещё секунду сверлит меня взглядом, потом хмыкает и отходит в сторону. Я продолжаю.

Вот дом, в котором расположено моё убежище.

Подъезд. Лестничная клетка.

Достаю ключ из почтового ящика.

Квартира встречает меня привычной прохладой и атмосферой уютной роскоши.

Разуваюсь, отправляюсь на кухню, открываю холодильник и шкафы.

Меня всё ещё удивляет забитый до отказа холодильник на фоне простого ассортимента в арбатских гастрономах.

Настоящая финская колбаса с этикеткой, на которой читаю, что она произведена в Хельсинки.

В холодильнике на полке стояли импортные сыры, сливочное масло, молочка, консервированный тунец и сельдь иваси в винном соусе.

Паштеты, соусы, напитки. Соки, кола, упаковки с баночным пивом, считающимся здесь настоящим шиком.

В шкафах — итальянские спагетти, печенье, шоколад, тостовый хлеб в вакуумной упаковке.

В обычной советской реальности вся эта «роскошь», ставшая обыденностью в моей прошлой жизни, была большой редкостью.

Впрочем, я никогда не испытывал особого трепета ко всем упомянутым продуктам, просто с сочувствием относился к людям, которые были вынуждены «заводить связи», чтобы приобрести такое, или стоять в утомительных очередях.

Достаю из холодильника и шкафов всё необходимое для завтрака.

— Яйцо, бутерброд, кофе или чай?

С грустной улыбкой повторяю слова Наташи, вспоминаю, что яиц в холодильнике нет, но зато есть импортный яичный порошок в нераспечатанной серебристой упаковке.

Надо как-нибудь попробовать сделать себе из него омлет.

Тостер подбрасывает подрумянившийся хлеб, видимо, полный консервантов, но мне по барабану.

Быстро собираю бутерброды. Толстый слой масла, несколько ломтиков колбасы, сверху сыр.

Потом принимаюсь за кофе.

Открываю одну из верхних полок, вижу растворимый «Нескафе».

Вот она, на полке, стоит стеклянная банка с тёмно-коричневыми гранулами и знакомой красной этикеткой.

Ну да, дипломаты цикорий не пьют.

Настоящий. Самый что ни на есть импортный, скорее