Переигровка 1-11 - Василий Павлович Щепетнёв

сказала, комсомол ответил, — и я пошёл одеваться для вечернего визита. Очень формально. Нет, смокинг надевать не стал, это был бы перебор, но чёрный классический костюм, тёмно-синий галстук, и всё остальное — соответственно.

На Халтурина располагался особняк, в котором когда-то жил купец второй гильдии Островнов, после революции расположилась редакция газеты «Пролетарий Черноземья», а с середины тридцатых он стал резиденцией первых секретарей обкома. Не слишком большой, не слишком маленький, двухэтажный, метров четыреста, но часть помещений — служебные, или просто закрыты.

По ночной дороге ехал неспешно. Шёл дождь, асфальт мокрый, а, главное, следует понять — в чём причина срочного вызова? Ночью, в плохую погоду? На Стельбова это непохоже.

Я включил радиоприёмник. Никаких неожиданных вестей ни по «Маяку», ни по «Би-Би-Си». Положим, это для всех нет вестей, а для узкого круга, может, и есть. Но я успокоился. Так, в спокойствии чинном, и двигался, сначала по шоссе, потом по городским улицам, пока не попал на улицу Халтурина, знаменитого подрывника-народовольца.

Улица эта коротенькая, застроена особнячками, окруженными маленькими садами, а в одном из особнячков и жил Стельбов. Не пропустишь: у ворот стояли две милицейские «Волги», и трое милиционеров с автоматами.

— Проезжайте, гражданин, проезжайте, — нервно сказал один милиционер.

— Это же Чижик, — сказал другой. — Не узнаёшь?

— Темно ведь.

— «ЗИМ» тоже не узнаёшь? Вас ждут, Михаил Владленович, — это он мне. — Только машину придется оставить здесь. Не беспокойтесь, будет в целости и сохранности.

Пришлось выйти, хорошо, у меня с собой зонтик, складной, японский, купленный в Токио.

Быстренько миновал проходную, тридцать шагов по дорожке желтого камня, и я у цели.

Дверь открыл привратник, мне незнакомый, но меня он знал:

— Михаил Владленович, заходите. Андрей Николаевич ждет вас в рабочем кабинете, — и, видя мою нерешительность, разъяснил:

— Второй этаж, вторая дверь налево.

В этом доме я был два раза, оба — в школьные годы чудесные, и, разумеется, не у Андрея Николаевича. А со школьных лет не доводилось, нет.

Постучал, вошёл.

Кабинет обычный. С Лениным на стене, двумя книжными шкафами и письменным столом.

За ним, за письменным столом сидел Андрей Николаевич. Вид усталый, но в целом здоровый. И загорел, да и как не загореть, в Сахаре-то?

— А, Михаил! Проходи!

Стельбов в разговоре со мной постоянно сбивается с «ты» на «вы» и обратно. С одной стороны, и по возрасту он много старше, и, можно сказать, у нас внутрисемейные отношения, выкать как-то странно. С другой, партийцы его ранга тыкают всем, или почти всем, независимо от возраста. А он нет-нет, а на «вы», и Михаилом Владленовичем величать норовит. Но не сейчас.

Я прошёл. Сел у стола. Андрей Николаевич закрыл папку, то ли закончил работу с бумагами, то ли чтобы я лишнего не углядел. Папку закрыл, но взял газету, вчерашний «Молодой Коммунар».

— Вижу, поработали вы на славу, — сказал он, показывая мне репортаж.

Я его уже видел, вчера. Саша расписал, как комсомольцы «Поиска» ударно поработали на воскреснике, и снабдил его фотографиями. С подписями. «Чемпион мира по шахматам перевыполнил дневную норму». Остальных, Лису, Пантеру и Марию, тоже не забыл.

Подписи были не лишними: качество печати наших областных газет неважное, разобрать, кто есть кто, трудно. Саша нам прислал фотографии, вот те напечатаны отлично. «Унибром», восемнадцать на двадцать четыре.

— Говорят, ты очередной подвиг совершил?

О подвигах в газете ничего не было, Саша даже извинялся: главред сказал, что на воскресниках не место травмам, болезням и прочим негативным явлениям. Я согласился: это бульварная буржуазная пресса, падкая на нездоровые сенсации, заостряет внимание на всякого рода происшествиях, наша же газета должна вести к вершинам, показывая светлые стороны жизни.

— Нет, — ответил я.

— Как же, как же. Спасли человека!

— Никого мы не спасали. Просто отвезли заболевшего в больницу, и только. Так поступил бы каждый.

— Каждый не ездит на уборку свеклы на личном «ЗИМе».

— Это да, — согласился я. — Это повезло.

— Повезло?

— Больному. Больше места. «Жигули» покомпактнее, о «Запорожце» и не говорю.

— Ладно, оставим. Ты ответь мне, как дальше жить собираешься?

— Динамично, Андрей Николаевич, динамично.

— Что значит «динамично»?

— Развиваясь. По спирали. Всё выше и выше. Думаю вот организовать диагностический центр в Ливии, небольшой, но по последнему слову медицинской науки и техники.

— Почему в Ливии, а не здесь?

— Здесь это невозможно.

— Это с чего вдруг — невозможно?

— По конституции. Статья десятая, «Основу экономической системы СССР составляет социалистическая собственность на средства производства в форме государственной (общенародной) и колхозно-кооперативной собственности» — процитировал я.

— То есть ты хочешь быть собственником? Проснулись собственнические инстинкты?

— Андрей Николаевич, вы говорите так, словно инстинкт — это плохо.

— Разве нет?

— Разрешите? — я подошел к книжному шкафу, где, помимо синего Ленина и чёрного Маркса разглядел словарь русского языка.

— Ожегов, тысяча девятьсот пятьдесят третий год издания. Смотрим, смотрим… Вот: «Инстинкт — врождённая способность совершать целесообразные действия по непосредственному, безотчетному побуждению». Что же в этом плохого — совершать целесообразные действия? Тем более, иметь к этому врождённую способность?

— Частной собственности в нашем обществе не место, — твёрдо сказал Стельбов.

— Во-первых, почему частной? Она может быть кооперативной, собственность. Кооперативный журнал, кооперативная поликлиника, кооперативное хозяйство. Только кооперация должна быть реальной, члены кооператива должны быть полноценными собственниками.

— А во-вторых?

— А во-вторых, я ведь диагностический центр потому и строю в Ливии. Раз уж в нашем обществе ему не место, пусть будет там. Кстати, в Ливии немало наших советских людей, а будет ещё больше. Им диагностический центр очень даже пригодится.

— За деньги?

— Медицинская помощь всегда осуществляется за деньги. Вопрос лишь, кто платит. В Советском Союзе это государство, в Америке — сам больной или страховая компания. Заключим договор, и государство — наше государство! — будет оплачивать лечение наших же больных. По-моему, иначе и быть не может, наши больные чужому государству не нужны. С Ливией тоже договоримся. И, кстати, все работники центра будут считаться собственниками «Космоса». Доля пропорциональна вкладу. Никакой эксплуатации человека человеком. Никакой наживы ради наживы Таковы ливийские законы.

— Вот, значит, что ты за птица… — протянул Стельбов.

— Вы недооцениваете инстинкты. Я же, напротив, уверен, что ломать натуру не стоит. Она, натура, должна работать за, а не против. Один умный человек сказал, что не важно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей. Если собственнический инстинкт позволяет на своем огороде получить урожай картошки, помидоров или лука вдвое-втрое больше, чем на колхозном поле, так, может, пусть получает?

— Пусть, — согласился Стельбов. — Но только на своем огороде.

— Я не собираюсь вас переубеждать, Андрей Николаевич. Это, думаю, невозможно. Но у меня свои планы, и жизнь покажет, чья картошка слаще.

— Твоя жизнь меня не интересует. Я не хочу, чтобы ты сломал