"Шолох". Компиляция. Книги 1-7 - Антонина Крейн

Отставив чашку кофе, обняв себя руками, я почти беззвучно закончила вместо него:

– …но все же это был прекрасный мир, и ты любил его всей душой.

Внемлющий даже не шевельнулся.

– Ты любил его, – продолжила я, – а три года назад он рухнул. Рухнуло все. Ничего не осталось.

Полынь просто кивнул.

И мне вдруг стало так грустно за него. И за всех Ходящих. Я помнила ту отупляющую боль и бессилие оттого, что все было нормально – и вдруг оно рассыпается, песком убегает сквозь пальцы, уходит в воду, в землю, в вечность, – и ты остаешься потерянный и пустой, один с самим собой, которого еще и ненавидишь за то, что он все потерял, урод такой.

Проиграл. Сдался. Сломался.

Даже если обстоятельства не давали другого шанса и ты вообще был ни при чем…

Я помнила это и по своей истории с инцидентом, и по тому странному опыту, когда я ради прошлогодней миссии пережила тысячу сновиденческих лет вместе с Анте Давьером – и, хотя факты постепенно подзабываются, ощущение беспредельной пустоты от потери как будто до сих пор звучит в глубине меня.

Как найти в себе силы возвести что-то на месте той красоты? Как захотеть идти дальше, если с тобой уже было такое?

И вдруг я поняла.

– Полынь, так ты поэтому отказываешься от повышения в Иноземном ведомстве? – подавшись вперед, будто пытаясь разглядеть спрятанный ответ в зрачках его глаз, выдохнула я. – Ты все еще чувствуешь себя обломком той истории. Тебе говорят: создай команду, сделай все под себя, будь счастлив, – но ты до сих пор помнишь, как легко король меняет решения и как горько, когда все рушится, и просто не можешь… Не хочешь начинать.

Амулеты Полыни поблескивали в распахнутом вороте его халата. Напарник покрутил один из них, поморщился. Потом подпер щеку рукой, поставленной на колено, подмигнул мне и с усмешкой пожал плечами:

– Я же предупреждал, что причина глупая? Вот-вот. Да, Тинави. Звучит не слишком привлекательно, но – да. Я люблю то, что делаю, но сейчас не могу представить, чтобы мне удалось что-то построить заново. Некоторые раны затягиваются медленнее, чем нам бы хотелось. И, как назло, эти раны не имеют ничего общего с телом. Поздравляю: теперь ты знаешь обо мне на один идиотский позорный факт больше.

Внемлющий потянулся вперед, забрал мою отставленную чашку кофе – его напиток давно кончился – и, приподняв, как для тоста, немного отпил. Выражение лица у него было саркастическим: славлю тебя, моя прахова слабость.

– Но ведь ты уже… – протянула я.

Полынь поднял на меня глаза:

– Что «уже»?

– Ты уже построил новый мир.

В комнате стало тихо-тихо. Ловчий замер над чашкой.

– Возможно, ты не заметил этого, но за эти три года после бунта ты уже создал куда больше, чем, кажется, сам понимаешь, – говорила я, и мой голос креп от фразы к фразе. – Ты часть департамента Ловчих – одна из важнейших, причем независимо от того, работаешь ли ты в одиночку, со мной или как угодно еще. Ты часть Дома Внемлющих, даже если приходишь туда раз в неделю. Ты, страшно сказать, часть насыщенной дворцовой жизни. И конечно, еще есть мы… Оглянись, Полынь. Кадия, Дахху, Мелисандр, я, Андрис, даже Анте – у тебя уже есть твоя стая. Твоя новая семья. В Теневом братстве вас объединяла общая цель, но ведь, по сути, вы все были одиноки. А сейчас – да, мы такие дурацкие, и желания у нас максимально разные, и шутница судьба сводит нас иногда из-под палки, но… Мы все-таки вместе. Я не знаю, в курсе ли ты вообще, но для меня ты, господин Полынь из Дома Внемлющих, – один из самых важных людей во всем мире, нет, больше, во всей вселенной, и, если ты вдруг не знал этого, я говорю это теперь. Чего бы ты ни хотел, куда бы ты ни стремился – я всегда поддержу тебя; каждый раз, когда я вижу, что ты улыбаешься чему-то, мне кажется, что это и моя радость тоже; и я не устаю благодарить судьбу за то, что ты есть в моей жизни… – Я запнулась и покраснела. – В общем… Я хотела сказать, что ты уже смог построить все, что хотел и чего боялся. У тебя уже есть этот мир. Ты все сделал правильно.

Я замолчала, смотря на Ловчего. Мои слова показались мне до пепла, до ужаса наивными – но странным образом я почувствовала колоссальное спокойствие оттого, что произнесла их.

Пушистый гостиничный халат щекотал мне шею, из ванны свисала рука безмятежно спящей Кадии. Какая-то рыбка попробовала пробиться в комнату сквозь магический занавес – и ей это удалось. Она удивленно выпала на пол, опешила от нехватки воды и тотчас в два прыжка вернулась обратно в реку. Надо же, молодец какая: не утратила самообладания.

Полынь, слушавший меня без движения, безмолвный и серьезный, как ожившее слово «внимательность», ближе к концу монолога улыбнулся самым уголком рта и коротко кивнул мне. Почти незаметно, будто мы заговорщики. В его глазах вспыхнуло что-то очень непривычное, не то, что обычно там можно было увидеть.

А вот когда я закончила, Ловчий среагировал на всю мою речь в целом, причем очень бодро и артистично, как будто для некоего наблюдающего за нами зрителя, не любящего лирику.

– Пепел… – с чувством протянул он, шлепнув себя ладонью по лбу. – Пепел, я идиот!

И это было сказано так искренне и с таким облегчением, что я шепотом рассмеялась.

– Пепел! – снова повторил Полынь, вскочил на ноги, пробежал по комнате профилактический кружок и снова плюхнулся на пол рядом со мной.

Сказать, что он выглядел удивленным, шокированным даже, – что же я за умник такой, что не заметил, когда перерос свою же драму? – ничего не сказать. Полынь застыл, сидя со скрещенными ногами, глядя в блаженное никуда, и в его глазах чуть ли не гипнотические спиральки завивались – в стиле воскресных комиксов.

Довольно долго у моего огорошенного напарника не возникало никаких новых комментариев, но я и не возражала. Кто я такая, чтобы помешать бравому Ловчему наслаждаться неожиданным озарением?

– Тинави! – напарник наконец встряхнулся, как охотничий пес, и обе руки положил мне на плечи, будто собираясь доверить секрет какого-то древнего зловещего ордена.

– Полынь? – в тон ему ответила я.

Он вздохнул и тут же без пауз отбарабанил:

– В последнее время я нередко думаю, что взять тебя на работу было одним из лучших решений в моей жизни.

– Ого-о-о!.. – восхищению моему не