Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 2 - Антон Кун

— И что же вы думаете по сему поводу? Полагаете, что Бэр выгоду казённую ищет в этом всём?

— Почти никаких моих сомнений в этом нет. Сами посудите, — начал загибать пальцы Модест Петрович. — В поселении, где Фёдору Ларионовичу надобно не только квартироваться, но и начальствовать, теперь все дела относятся к казённому ведомству, это раз. А земли-то сии сибирские глухие и лихие, да так, что всех каторжан сюда гонят, что политических, что бандитских, а за ними надзор требуется несомненный, это вам, Иван Иванович, два. Ежели в таком поселении откроется общественная школа, то значит там будут учительствовать те, кто грамоту знает. А политические ссыльные ведь из общества образованного, вот вам и на учительствование сразу гораздые люди появляются, ведь некоторым политическим некоторое вольное проживание позволяется, хотя и по ссыльным землям. Вот вам и опасное без надзору предприятие, школа-то общественная, это три.

— Уж не такие здесь у нас политические, чтобы опасности большие имелись, — с сомнением проговорил Ползунов. Он-то помнил из школьной истории, что политических ссыльных в Барнауле и окрестностях было не так уж и много, да и появились они попозже.

— Ну уж это смотря как на сие глядеть. Они может и не такие, а вот для генерал-майора Бэра лишние затруднения ни к чему, уж лучше сразу надзирать и дело готово.

— Может и есть такие соображения у Фёдора Ларионовича, да только думаю я, что ежели о какой казённой выгоде говорить, то ежели она и имеется, то совсем по иному поводу… — задумчиво проговорил Иван Иванович.

— Так по какому же тогда? — с интересом спросил Модест Петрович.

— Полагаю, что дело здесь в простом резоне, — Ползунов дотянулся до столика и подвинул к себе чайную чашку. — Ежели общественная школа начнётся, что Фёдор Ларионович рапорт сможет составить в столицу, в Кабинет её величества, — Иван Иванович налил чая из пузатого фарфорового чайника.

— Так и что ему с того рапорта? — ещё не очень понимая основную мысль Ползунова спросил Рум.

— Так здесь же вполне себе дело всем существом своим удобное, — Иван Иванович сделал глоток чая. — Сами посудите, ежели и правда Бэр думает какие резоны как начальник казённого ведомства иметь, так лучше чем общественная школа, которая при нём организована в заводском посёлке, и не придумаешь резона-то… Посёлок ведь на сибирских территориях, что освоены по государственному намерению, производство вот в казённое ведомство переведено… Нет, здесь надобно рассуждать широким рассуждением, а тогда и резоны совсем иные выходят…

— Может вы и правы, Иван Иванович, может и правы… — Модест Петрович помолчал и добавил: — Только по мне уж лучше на всякий случай и про политических ссыльных не забывать, дабы не вышло так, что мы на государственную широту Фёдора Ларионовича понадеялись, а оказалось, что никакой такой широты и не замышлялось, мелочь одна злая и страхи ведомственные…

— Кстати, по поводу злой мелочности, — вспомнил что-то Иван Иванович. — Вы как полагаете, Модест Петрович, отчего полковник Жаботинский так раздражился, когда та история со шлаком произошла? Весь его этот бессмысленный приказ о том, что шлак теперь казённый и без распоряжения никакие кирпичи из него делать невозможно и запретительно. Ведь раньше, когда мужики сей шлак в отхожие ямы сбрасывали, никому дела до сего не было, а вот здесь возьмись и окажись такая нелепица. Думаете, что у Жаботинского интерес какой свой имеется?

— Мне, откровенно говоря, этот Пётр Никифорович Жаботинский совершенно неприятен. Какой-то он с претензией, да будто претензия его из сокрытого чего-то происходит, из неприятного и сокрытого, — штабс-лекарь поморщился при разговоре о Жаботинском.

— Что ж, может и так, может и так…

— Полагаю, есть в сем поведении тайный умысел, — продолжил Модест Петрович. — Ежели посмотреть с точки зрения психической, то недовольство какое-то в полковнике ощущается. Словно тайна его простая и постыдная, может разорился да сюда вот от кредиторов скрываться приехал, а может и чего по части любовных историй…

— Так Фёдор Ларионович-то полковника Жаботинского вполне с пониманием в своих помощниках держит, видно, что знакомы они ещё и до сего места службы, — поделился с Румом своими наблюдениями Ползунов.

— А по мне, так Фёдор Ларионович и поспособствовал назначению Жаботинского в сии территории. Сами посудите, Пётр Никифорович происхождения самого приличного, в его возрасте уже полковника чин имеет, а вдруг оказывается здесь, на задворках можно сказать нашей империи. И ведь по приезду сразу помощником генерал-майора служить начал. Нет, Бэр его точно сам выписал на сию должность, а выписал потому как ведает о положении полковника, а может и ещё какие виды на него имеет. Вот, Агафья Михайловна-то, она же на попечении Фёдора Ларионовича, племянница его, которую надобно замуж пристроить с умом. А чем Жаботинский не жених для племянницы генерал-майора? Вполне допускаю, что сам Жаботинский и не очень рад сему положению, да сделать пока ничего не может, вот злость его и берёт…

— Жениться на Агафье Михайловне? — удивлённо посмотрел на Модеста Петровича Ползунов, причём, сама мысль его неприятно кольнула. — Вы полагаете, что Жаботинский оттого и раздражается?

— Я полагаю, дорогой Иван Иванович, что сии рассуждения могут иметь вполне надёжные основания, а вам следует это в уме не забывать. Жаботинский человек для меня неприятный и, кстати, это ещё одна причина, по которой ваше предложение о моём надзирании за общественной школой для меня вполне приемлемо и даже желательно. Сами посудите, разве возможно Жаботинского допускать в наше предприятие? Да это можно сразу всё и закрывать, не начиная. Ежели он из-за какого-то шлака придрался, то без всякого сомнения имеет и дальнейшее расположение к такому своему образу поведения.

— Да, здесь вы, Модест Петрович, несомненно, правы, — согласился Ползунов. — С Жаботинским в должности надзирающего за общественной школой согласиться никак невозможно.

— Надобно как-то Агафье Михайловне о сей ситуации изложить… — осторожно предложил Рум.

— Честно сказать, мне бы не хотелось вмешивать в сие дело Агафью Михайловну, — Ползунов нахмурился и продолжил: — Мысль ваша, уважаемый Модест Петрович, мне ясна, но сей разговор с Агафьей Михайловной требует большой осторожности и деликатности. Разве возможно допустить поставить её этим разговором в такое положение, словно мы