Дед против богов: чип им в дышло! - Алексей Улитин

крестились — а крест был орудием казни, придуманным римлянами для рабов и разбойников. Читали «Отче наш» по-церковнославянски, не понимая половины слов. Звонили в колокол — потому что «так положено», а зачем именно — не спрашивали. На Пасху красили яйца — традиция, дедовская, прадедовская, а откуда взялась — никто толком не скажет. Красиво как бы.

Карго-культ. Он читал про это когда-то — про островитян в Тихом океане, которые после войны строили из соломы самолёты и взлётные полосы. Видели, что настоящие самолёты привозят еду и вещи. Решили: надо сделать похожее — и еда придёт. Форма без содержания. Ритуал без понимания. Но со смыслом, хоть и бесполезным.

«У нас — то же самое,» — думал Жуков. — «Только масштаб четыре тысячи лет. Аннунаки ушли — а люди остались копировать их движения. Назвали это религией. Стали убивать друг друга за толкование правильности жеста».

Он остановился у инструментального стола. Взял ветошь, протёр руки — медленно, без нужды, просто чтобы занять руки, пока думает.

«Самое обидное,» — думал он, — «что у них работало. Жест активировал кристалл — это была технология. Живая, реальная, понятная тем, кто знал. А потом эти ушли, а следующие не знали — только видели, что старшие делали вот так. И всё. Технология превратилась в ритуал. Ритуал — в веру. Вера — в закон. Нарушишь — убьём».

«Это ж надо было так».

Мысль — резко, как бывает, когда думаешь об одном и вдруг видишь другое.

А если использовать это?

Не жест конкретный. Саму механику. Встать перед ними как тот, кто знает — кто понимает, что стоит за жестами, кто читает знаки богов. Они пойдут. Быстро, без долгих объяснений. Люди всегда идут за тем, кто говорит уверенно и знает слова, которых другие не знают. Или чаще — делает вид, что знает.

Дед поставил инструмент.

Постоял секунду.

«Нет» — сказал он себе.

В девяностые он видел таких. Приходили в цех — молодые, с горящими глазами, с брошюрками. Говорили про особый путь, про то, что они знают истину, а остальные — ещё нет. Но узнают и настанет им полное счастье. Несколько мужиков из его бригады ушли в одну такую организацию. Отдали все деньги. Двое — квартиры отписали. Один потом повесился.

Манипуляция — она манипуляция и есть, даже если цель хорошая. Особенно если цель хорошая — тогда себя легче убедить, что можно.

Нельзя.

«Ты хочешь их освободить,» — думал дед. — «Не построить новых хозяев вместо старых. Разница принципиальная. Запомни её, Жуков, и не теряй».

«Вы узнаете ИСТИНУ и ИСТИНА сделает вас свободными "

(Евангелие от Иоанна 8:32)

Истина, а не фуфло. Дед фуфлыжником не был и не будет.

Он взял инструмент. Продолжил работу.

Трое у стены всё ещё делали свой жест. Медленно, с повторами.

Дед смотрел на них — с горечью, но не с презрением. Они не виноваты. Их лишили понимания намеренно — как те три хромосомы, как короткая жизнь. Незнание — тоже часть проекта.

«Ничего,» — подумал он. — «Разберёмся».

— — - -

Хава нашла его сама — под вечер, у колодца.

Дед набирал воду, она подошла, встала рядом. Взяла ведро, начала набирать своё. Молчала. Это было подозрительно — Хава обычно не молчала.

— Ты что-то задумал, — сказала она наконец.

Дед поднял ведро.

— С чего взяла?

— Не ответ.

— Нет. — Он посмотрел на неё. — Но больше пока не скажу. Объяснять долго, а времени нет.

Хава молчала — смотрела на воду в колодце. Лицо у неё было спокойное, но дед уже научился читать это лицо: спокойствие — это когда она думает, а не когда ей всё равно.

— Нин знает? — спросила она.

— Знает.

— И молчала.

— Я просил молчать.

Хава подняла ведро. Постояла.

— Ты готовишься к чему-то, — сказала она. — Я вижу. Нож за поясом. Кирка переделана. Скажи: мы выживем?

Жуков смотрел на неё. Честный вопрос заслуживает честного ответа.

— Не знаю, — сказал он. — Шанс есть. Хороший шанс. Но гарантий нет.

Хава кивнула. Как будто это и был нужный ответ. Не «да, конечно» — а честное «не знаю».

— Когда скажешь — что делать — я буду готова, — сказала она.

— Скажу.

Она ушла с ведром. Дед смотрел вслед.

«Вот же,» — думал он без раздражения — скорее с уважением. — «Не паникует. Не давит. Спросила — получила ответ — приняла. Ей бы в бригадиры».

На заводе у него была одна такая — Тамара Сергеевна, мастер смены. Единственная женщина в цехе на руководящей должности, и никто никогда не осмеливался сказать что-нибудь против. Не потому что боялись — потому что видели: работает лучше половины мужиков и никогда не паникует. Авария на прессе, двое пострадавших, цех встал — она вошла, разобралась, сказала три фразы и всё заработало. Дед её уважал.

Хава чем-то напоминала. Не внешне — характером. Это умение принять плохую новость и не рассыпаться, а сразу спросить «что делать?» — редкое. Большинство людей в стрессе первые пять минут тратят на то, чтобы убедиться, что всё действительно плохо. «А всё прям вот так вот? Точно? Правда-правда? Да не может же такого быть! Да ты гонишь!» Отрицание-торг-принятие — куча времени прощёлкана. Хава этого не делала.

— — - -

Ночью дед лежал и ждал, пока дыхание Хавы выровняется окончательно.

Нин не спала — он это знал. Но она лежала тихо, лицом к стене, и это было правильно. Не смотреть. Не мешать. Просто быть рядом — на случай, если что-то пойдёт не так.

«Всё пойдёт так» — сказал себе дед. — «Сам-то в это веришь?»

Помолчал.

«Нет. Но делаешь».

Достал фрагмент. В темноте он едва светился — не ярко, на грани видимого, будто угли под золой. Тёплый. Живой.

Система дала инструкцию коротко, без предисловий:

[Процедура активации. Шаг 1: приложить фрагмент к правому виску. Шаг 2: удерживать до завершения интеграции. Продолжительность: индивидуально. Болевые ощущения: вероятны. Прерывать процедуру не рекомендуется.]

«Прерывать не рекомендуется,» — прочитал дед. — «Это значит — если прервёшь, будет хуже. Понял. Не прерываю».

Лёг поудобнее. Вытянулся. Приложил фрагмент к виску.

Первые несколько секунд — ничего.