Призрак неонового бога - Т. Р. Нэппер

поняв, что Линь меня перехитрила. Оптическая петарда: простейшее оружие, предназначенное для того, чтобы выжигать наноэлементы, подключенные к зрительному нерву. Прием из дзюдо в уличной драке – чем лучше усовершенствовано зрение, тем более эффективно действует петарда. А у меня зрение было доведено до совершенства. Ахнув, я непроизвольно закрыл глаза согнутой в локте рукой и сделал один за другим три частых выстрела.

Что-то обожгло мне правую руку, сжимающую пистолет, и правую ногу, чуть выше колена. Пошатнувшись, я ощутил на кисти теплую жидкость, капающую с пальцев. Кровь.

Мне нанесли резаные раны и глубокие.

Нанозаточенное лезвие рассекает мягкие ткани и кость с легкостью глиммер-мопеда, пересекающего двойной поток беспилотных машин: ослепительная вспышка, исчезающая еще до того, как человек успевает сообразить, в чем дело.

– Я вырву тебе руки, твою мать! – заскрежетав зубами, произнес я.

Линь снова рассмеялась, и я по-прежнему не смог определить, откуда исходит ее голос. Он доносился отовсюду.

– Ты ослеп и истекаешь кровью. Ты слишком грузный, слишком медлительный, и я уже давно мечтала об этом. Я собираюсь получить огромное наслаждение, Эндшпиль. Я прикончу тебя медленно.

У меня имелся имплант базовой боевой наномедицины. Я почувствовал, как он включился, вырабатывая эндорфины, чтобы притупить чувство боли в затылке, которым меня колотил о надгробие Вангаратта. Открылся контроль адреналина, повысившего ощущения и рефлексы, обострившего слух. В кровяную систему выплеснулось облачко коагулоцитов, останавливающих кровотечение и заживляющих раны.

И все-таки от всего этого не было особого толка, поскольку у меня отсутствовало зрение. А у Линь наверняка такие же импланты, если не лучше.

У меня за спиной едва слышные шаги, я выбросил локоть, но встретил только пустоту, и в этот момент что-то ужалило меня в щеку. Я выстрелил, треск камня, после чего смех Линь. И так продолжалось дальше: тихие быстрые шаги, я дергаю рукой или ногой или делаю выстрел, и еще один порез на бедре, лице или руке. Снова и снова, спотыкаясь о надгробия, нанося удары, грудь тяжело вздымается, рука онемела от веса пистолета. У разбежавшихся по кровеносной системе коагулоцитов, останавливающих кровотечение, имелись свои пределы, и я уже чувствовал тонкие струйки, стекающие по затылку, по ногам.

– Ради чего ты сражаешься, Эндшпиль? – произнес голос Линь, спокойный, где-то совсем рядом.

Я ничего не сказал. Она хочет, чтобы я говорил, но мне нужно перевести дыхание.

– Ты даже не знаешь, кто ты такой, кто твои родные, на кого ты работаешь. Готова поспорить, ты даже не помнишь, когда у тебя день рождения. Так почему ты сражаешься за жизнь, которую не помнишь?

И опять я ничего не сказал. Мрак у меня перед глазами начинал перфорироваться точками света. Зрение восстанавливалось. Медленно. Мне было нужно больше времени.

– Ты полагаешь, что работаешь на наркоторговца, – продолжала Линь. – Однако в действительности мистер Лонг работает на «Китай-алко». Он возглавляет цепь промышленного шпионажа здесь, в Макао.

Я поймал себя на том, что хочу слушать. То, что говорила Линь, имело правдоподобные очертания.

– Зачем ты рассказываешь мне все это?

– Я же сказала, что расправлюсь с тобой медленно, и я сдержу свое слово. Когда ты будешь лежать здесь на каком-нибудь надгробии, истекая кровью, ты будешь ждать прихода темноты. Ты будешь мечтать о вечном сне, после того как узнаешь правду; обещаю тебе. – Последние слова она прошипела.

Я скользнул плечом по чему-то твердому. Я прижался к этому – что-то вроде большого склепа. Быстрое ощупывание пальцами показало, что оно высокое, по крайней мере выше меня, и я стоял у железной двери. Вход в подземный мир. Я прислонился к двери, удовлетворенный тем, что Линь не сможет напасть на меня по крайней мере с этой стороны.

Она заговорила снова, ее голос прозвучал еще ближе:

– Как давно ты разошелся со своей женой?

Я крепко прижался спиной к двери.

– Четыре года назад.

Снова смех.

– На самом деле всего один год, Эндшпиль. Ты никогда не задумывался, почему твои родные застыли в одном возрасте? Твоя старшая дочь так и не перешла в среднюю школу? Прошел всего один год, Эндшпиль, однако мистер Лонг загрузил тебе воспоминаний, которых хватит и на четыре.

Я тряхнул головой, стараясь прогнать эту мысль.

– Нет!

– Да, – стояла на своем Линь. Где-то совсем близко. – Еще один вопрос: сколько у тебя дочерей?

– Только тронь мою семью, и…

– И что ты сделаешь? Сегодня твои угрозы не имеют никакой цены, Эндшпиль. Итак, я задала тебе вопрос, и, по-моему, ты сам хочешь знать на него ответ. Сколько у тебя дочерей?

В глубинах подсознания зашевелилась непрошеная мысль.

– Оставь их в покое, Хромовая. Они не знают, чем я занимаюсь, чем занимается мистер Лонг. Они…

– Мне наплевать. Мне наплевать, потому что мне нет никакого дела. Я наслажусь этим мгновением с тобой, а затем я приду в твою прежнюю квартиру и наслажусь мгновением с твоими женой и детьми. После чего я больше об этом не вспомню. Я даже не буду знать о том, что это сделала. Итак, скажи: сколько у тебя дочерей?

– Да пошла ты!..

– Сколько?

Опять тупая боль у меня в сознании.

– Одна, – бросил я. – У меня одна дочь. Которая в жизни никому не сделала ничего плохого.

– У тебя две дочери, Эндшпиль, – презрительно промолвила Линь. – Вейчи также твоя дочь. «Китай-алко» поработал с твоей памятью так, что она превратилась в призрака. Мы отняли у тебя дочь так, что ты даже не почувствовал это. Еще год – и Цзиань с Кайли также не будет. Ты мог бы их спасти, Эндшпиль. Достаточно было лишь забыть их. Но ты даже это не смог сделать как надо, так? Ты отправился к этой сучке Вычеркивательнице, чей язык ныряет, словно креветка.

– Нет! – воскликнул я, но было уже слишком поздно. Что-то отделилось от тумана, заполняющего мой рассудок, и упало с глухим стуком. Воспоминание прояснилось: Цзиань, я отъезжаю от школы на мопеде.

Вскочив на мопед, я завожу двигатель. Схватив меня за рукав куртки, Цзиань что-то кричит, во весь голос. Я отчетливо слышу:

– Она тоже твоя дочь, Эндель! Твоя дочь!

Вот почему она испытывала ко мне отвращение. Я не узнавал свою собственную дочь, твою мать!

– Какое значение могут иметь для тебя твои родные, если ты даже не способен держать их в своей памяти? – снова заговорила Линь.

– Нет!.. – снова пробормотал я, схватившись за лицо руками, в одной пистолет, словно пытаясь удержать свою голову, придавленную тяжестью воспоминаний.

– Да, Эндшпиль, да! Возможно, на самом деле все даже еще хуже. Возможно, это даже не твоя семья.