Крымский излом - Денис Старый

А Григорий Дашков тем временем в своих честолюбивых мечтах уже откровенно примерял на себя мантию полноправного русского патриарха. Нынешний фаворит государя, Феофан Прокопович, ему не просто не нравился. Это было нечто гораздо большее. Это была такая всепоглощающая, черная зависть и ненависть, которую нельзя было побороть ни смирением, ни долгими ночными молитвами.

— Понятно всё с этим, — тяжело уронил слово значимый и невероятно богатый московский купец Лука Филантьев. — Буде дружку стращать. Дело обдумать потребно.

Именно его стараниями, его тайными пожертвованиями во многом и держались старообрядческие общины. Обладая колоссальными капиталами, с которыми он мог бы не просто соревноваться, но и с легкостью превосходить в роскоши большую часть родовитых аристократов, Филантьев и вся его разветвленная семья были убежденными старообрядцами. Такими же тайными раскольниками, как и многие другие купцы по всей России, ведущие двойную жизнь.

— Что ж вы раньше к нам не пришли? — прищурился Филантьев, глядя на бояр. — В Туле и можно было бы сладить то дело, о котором вы так складно поете. Демидовы ведь тоже зело недовольны тем, как государь их под себя прогибать стал. В Туле много демидовских людишек, подсобили бы.

Услышав это, Салтыков и архиепископ удивленно переглянулись. Для них это было новостью. В высоких столичных кабинетах всегда считалось, что горнозаводчики Демидовы — сугубо царские, преданные до гроба люди. Да, ни для кого не было секретом, что тысячи старообрядцев бежали от гонений на уральские и тульские заводы к Демидовым, и те охотно укрывали беглецов от сыска.

Но аристократы считали это исключительно проявлением практичности заводчиков: ведь раскольники совершенно не пили, не воровали и работали на домнах как заведенные машины, а то и лучше. Именно дешевый и фанатичный труд раскольников был одной из главных причин, почему демидовская промышленная империя так стремительно богатела. А теперь выясняется, что и там зреет бунт.

— Так что, люди честные, решаем? За веру дедов наших встанем! Али погибнем все, али ничего иного нам не останется, как зверя этого убить, — решил взять слово другой купец, Еремей Шустов, видя общую напряженную обстановку и желая подтолкнуть собравшихся к окончательному решению. — А то, что зверь этот одно время агнцем старался притвориться, так знаем мы цену его хитрости. Антихрист он и есть. А что нынче пьянствовать перестал да в кутежах не замечен, знаете отчего? То он хочет сохранить подольше свою земную сущность, чтобы успеть повергнуть нас всех в адское пекло, коли раньше этого не успел! Довершить свое черное дело хочет, загубить души христианские!

Слова Шустова упали в благодатную почву, подвал одобрительно загудел. Но практичного Луку Филантьева голыми лозунгами было не пронять.

— То всё так, — осадил он распалившихся братьев по вере. — Но что конкретно нам-то будет с того, господа хорошие?

Хмурый монах с черепоподобным лицом резко повернулся и посмотрел на купца с брезгливым недоверием: — А что, купец, ты во всём лишь материальной выгоды ищешь? Али в Царствие Небесное мученическим венцом попасть не хочешь?

— Хочу, отец, отчего же не хотеть, — спокойно и веско ответил Филантьев, не опуская глаз перед фанатиком. — Да только если после его смерти на троне останется всё как есть, если к власти снова придут те, кто будет веру дедов наших поганить и налогами нас душить, так в чем же смысл тогда наши головы под топор класть?

Салтыков понял, что наступил момент для главного козыря. Торг начался. — Те, кто в деле этом участие примут, — графами да баронами станут. Торговые пошлины снимем, вольности дадим, — выдал самую жирную приманку Василий Федорович, внимательно следя за реакцией купцов.

— Эко! Мягко стелешь, боярин, как бы спать потом слишком жестко не пришлось, — недоверчиво усмехнулся в бороду еще один влиятельный гость, купец Кондратий Ширяев.

— На том крест целую и твердое слово мое даю! — твердо отчеканил Салтыков, хлопнув ладонью по столу.

Монах перевел тяжелый, пронизывающий взгляд с боярина на архиерея. — Слово светского вельможи — это одно. А какое слово будет твое, владыка отступников? — спросил он у Григория Дашкова. — Чем поручишься?

Архиепископ Дашков сглотнул вязкую слюну. Ради своей цели ему сейчас предстояло совершить сделку с самым страшным для него дьяволом. Он посмотрел в черные глаза раскольника и произнес:

— Скиты жечь ваши перестанем. В покое оставим. Не в один день, не сразу, но латинян и реформаторов из Синода изгоним и веру вашу старую восстановим в правах.

Произнося это вслух, Григорий внутренне прямо содрогнулся от отвращения и собственного богохульства. Он лгал. Лгал так страшно, что боялся, как бы потолок этого подвала не обрушился на его голову прямо сейчас. Но ради заветного патриаршего куколя он был готов сказать им всё, что они хотели услышать.

Обман. Прямо сейчас, глядя в черные глаза раскольника, он откровенно и безбожно лукавил. Но разве может считаться грехом тот обман, который совершается во имя спасения Церкви и истинной Веры? Разве грешно использовать еретиков-староверов, чтобы очистить Синод от скверны реформаторов? Для архиепископа Григория Дашкова ответ на этот внутренний вопрос был абсолютно очевиден, иначе бы он никогда в жизни не переступил порог этого подземелья и не вел бы себя так уверенно. Пусть эти фанатики сделают грязную работу, а там Господь рассудит.

Под кирпичными сводами повисла тяжелая тишина. Монах молчал долго. Его пронзительный, колючий взгляд, казалось, пытался пробить броню архиерейского облачения и вывернуть душу Дашкова наизнанку, выискивая там фальшь. Наконец, худые плечи раскольника чуть опустились.

— Будут вам гусляки, — глухо, но веско произнес монах после долгих раздумий. — Дадим мы вам тех людей, которые с великой радостью жизнь свою земную готовы отдать, только бы успеть антихриста за собой в ад низвергнуть.

Сказав это, он резко, без малейшего почтения к знатным гостям встал из-за дубового стола. Следом за ним, словно по невидимой команде, бесшумно, как тени, поднялись и его суровые соратники. Не прощаясь, они первыми двинулись к узкой каменной лестнице. И только после того, как черные рясы растворились в темноте прохода, все остальные — и боярин, и архиепископ, и Ванька Долгоруков — стали молча подниматься со своих мест, спеша покинуть этот душный, пропахший воском и заговором подвал.

Последним выходил хозяин усадьбы — купец Лука Филантьев. Он задержался, задумчиво оглядывая опустевшие лавки и неспешно гася тяжелой ладонью оплывшие свечи. Он понимал масштаб того, что только что произошло. Ведь именно здесь, в тайных катакомбах под его собственным домом на Ордынке, только что сплелась воедино страшная, разрушительная сила. Сила,