Чужие петлицы - Роман Тард

— Полковник Зотов мог бы за меня сказать, — проговорил Воронин ровно. — Он знал, как я работаю. Он мне поверил.

— Мог бы. Кабы не остался в Минске. — Семёнов чуть развёл руками. — И опять у вас, товарищ лейтенант, складно выходит: единственный заступник — либо за линией фронта, либо в земле. Все ваши свидетели на редкость недосягаемы. Что окруженцы, что полковники.

И вот это было страшно. Потому что логика была безупречна. Семёнов строил не нелепицу — он строил версию, которая объясняла все факты разом, стройно, без зазоров, и под которую идеально ложилось всё: и весенняя осведомлённость, и удачливость, и трофеи. Контрразведчик делал свою работу, и делал её хорошо. Слишком хорошо.

— Складно у вас выходит, товарищ старший лейтенант, — сказал Воронин негромко, тем же словом, что слышал от него весной, и Семёнов чуть приметно дрогнул углом рта, оценив. — Складно. Только в одном вы оступились. Если б меня немцы заслали — стали бы они отдавать мне настоящие шифры и карты? По которым наша разведка может их же бить? Подсунули бы пустышку, дезу, бумагу с двойным дном. А там — настоящее. Боевое. Кровью взятое. Проверьте по существу — и увидите.

— Может, и проверим, — не сморгнув, отозвался Семёнов. — А может, немец и не таких тонкостей не пожалел, зная, какой улов наметил. Большая игра больших жертв стоит. — Он чуть подался вперёд. — Видите, товарищ лейтенант, в чём ваша беда? Что ни скажете — всё в вашу версию ложится. И всё — в мою. А когда факт можно повернуть и так, и эдак, — решает не факт. Решает, кому верят. А вам, уж простите, верить пока оснований немного.

* * *

Допрос тянулся долго, до глубокой ночи, и был он не криком, не угрозой, а медленным, методичным, выматывающим обкладыванием — как обкладывают зверя, не спеша, наверняка. Семёнов не давил, не стращал, не повышал голоса. Он просто возвращался, по третьему, по пятому разу, к одним и тем же точкам — к памяти, провалившейся так удобно; к осведомлённости, объяснить которую ГГ не мог, не выдав себя; к окружению, к документам, — и за каждым заходом петля затягивалась чуть туже.

Воронин видал такие допросы прежде — и сам, что греха таить, в той жизни вёл. Терпеливые, без рукоприкладства, рассчитанные не на боль, а на измор: повторяй человеку одно и то же, возвращайся по кругу, лови на мелком разноречии, на усталости, на случайной оговорке — и рано или поздно он либо запутается в собственных словах, либо сломается, либо, если даже чист, дойдёт до той черты отчаяния, за которой и невиновный готов оговорить себя, лишь бы прекратить эту медленную пытку. Семёнов вёл именно так — грамотно, неспешно, наверняка. И Воронин, зная этот метод изнутри, как свои пять пальцев, противопоставлял ему единственное, что мог противопоставить: не уставать, не частить, не менять показаний ни на йоту. Быть скучным, ровным, одинаковым, как метроном, — потому что метроном не на чем поймать, он всегда отбивает одно и то же.

Воронин держался, как держался всегда: ровно, сухо, без истерики и без жалоб, повторяя одно и то же, проверяемое, не дающее зацепки. Но он чувствовал — старым своим, профессиональным чутьём, — что держится на пределе, что в честном поединке логики он этому человеку проигрывает. Не потому, что виноват. А потому, что правда его была такова, что в неё нельзя поверить: не объяснишь же Семёнову, что знание твоё — из книг, которых ещё семьдесят лет не напишут. Любая правда, какую он мог предъявить, звучала ложью. А единственная ложь, в которую готов был поверить Семёнов, — что он немецкий агент, — была убийственной.

Метроном — машина, а Воронин был человек; и к концу той ночи усталость навалилась такая, что он поймал себя на желании — глупом, гибельном — взять да и сказать всё как есть. Вот возьми и выложи: я не Рябов, я человек из другого века, из две тысячи двадцать четвёртого года, я знаю эту войну наизусть, до последнего дня, оттого и сводки сводил, и удар предсказал, и из окружения вышел. Сказать — и будь что будет. Желание это было предательски сладким. И он давил его в себе, давил жёстко, зная цену: за такую правду не к стенке даже — в лучшем случае в смирительную рубаху, к врачам, что станут лечить от бреда, а в худшем на стол к иным любопытным, которые из чистого интереса разберут его по косточкам, лишь бы понять, как устроен сумасшедший, верящий в этакое. Нет. Эту правду нельзя было доверить никому и никогда — ни врагу, ни другу, ни даже самому себе вслух. Её предстояло унести с собой в могилу. В которую бы ещё не лечь раньше срока стараниями вот этого терпеливого, неутомимого человека.

Под конец Семёнов сделал то, чего Воронин ждал и боялся.

Он отложил карандаш. Закрыл папку. Сложил поверх неё руки. И замолчал, глядя на Воронина в упор, — тем самым неподвижным, без выражения взглядом, который Воронин помнил по весне и который означал у этого человека одно: он услышал то, ради чего сидел.

— Знаете, товарищ лейтенант, — проговорил он наконец, очень тихо, — я ведь не злодей. Вы, должно быть, держите меня за держиморду, которому лишь бы человека извести. Зря. Я свою страну берегу — от тех, кто пришёл её убивать в чужой шкуре. И вот сижу я, гляжу на вас и вижу: человек вы непростой, очень непростой, и многое в вас не сходится. А когда не сходится — я обязан докопаться. Такая служба. — Он помолчал. — Может, вы и чисты. Бывает, что и чистые не сходятся. Но доказать свою чистоту — теперь ваша забота, не моя. Моя забота — не пропустить волка. И покуда вы мне не докажете, что не волк, — я вас не выпущу. Вот так, без злобы. Просто иначе мне нельзя.

И в этом «без злобы», в этой спокойной, выстраданной, по-своему честной убеждённости было что-то, отчего Воронину сделалось по-настоящему худо. С ненавистником он бы сладил. А с этим — с человеком, который копал не из злобы, а из долга, и копал умно, — сладить