Не мирный атом - Роман Смирнов

шёл ровно, тяжело, без усилия неся свои семьдесят тысяч тонн, и в этой неспешной мощи было что-то от слона, которого наконец вывели из стойла. Машины давали полный ход. Впервые за полтора года полный ход вёл не на учения и не на перебазирование, а на врага.

Разведка не подвела. Около двух часов ночи сигнальщики — лучшие глаза флота, отобранные за остроту зрения, тренированные видеть в темноте, с оптикой, которой у американцев не было, — доложили: корабли. Курс, дистанция. Американское соединение, крейсера и эсминцы, шло проливом, не подозревая, что в эту ночь тёмная вода принадлежит не им. Они шли обстреливать берег, как ходили десятки раз. Они привыкли. Привычка на войне убивает вернее пули.

— Дистанция? — спросил Оно, и голос его был спокоен, спокойнее, чем он сам ожидал.

Ему назвали. Далеко ещё для эсминца, но для «Ямато» — почти в упор. Его снаряд шёл на сорок километров; здесь было меньше двадцати. Промахнуться с такого было всё равно что промахнуться по стене, стоя у стены.

Он отдал приказ ложиться на боевой курс и развернуть башни. Где-то глубоко в корпусе, в башнях, которые весили каждая как целый эсминец, пришли в движение механизмы, и три огромных ствола главного калибра повело в сторону цели — медленно, неотвратимо, как поворачивается голова хищника, наконец увидевшего добычу. Оно почувствовал это движение телом, через палубу, через подошвы — корабль наводил орудия, и вся его масса, вся его столетняя инженерная злость собиралась сейчас в одну точку на тёмной воде, где ничего не подозревали люди на американских мостиках.

Японские торпеды ушли первыми — те самые, кислородные, бесследные, дальнобойные, которых американцы боялись и не могли разглядеть в ночи, потому что они не оставляли пузырькового следа. Эсминцы свиты выпустили их веером и отвернули. А потом заговорил «Ямато».

Оно видел это много раз на учениях и всё равно не был готов. Залп главного калибра не был выстрелом — он был явлением природы. Ночь раскололась. Три ствола ударили почти разом, и вспышка была такой, что на мгновение стало видно всё море до горизонта, чёрные силуэты своих кораблей, белые гребни, и где-то там, вдали, — чужие. Корабль весом в семьдесят тысяч тонн вздрогнул и сдвинулся боком от отдачи, осел и выпрямился, а звук пришёл уже потом, ударил в грудь, в уши, выбил воздух. Запахло сгоревшим порохом, горячим металлом. И три снаряда, каждый тяжелее автомобиля, ушли в темноту по настильной дуге, чтобы через несколько секунд прийти туда, где их не ждали.

Первый же залп накрыл. Сигнальщики доложили попадание, и Оно, подняв бинокль, увидел далёкую вспышку — не свою, чужую, ответную, рождённую его снарядом во чреве американского крейсера. Там, на той стороне ночи, тонна японской стали и взрывчатки вошла в борт корабля, не рассчитанного держать такое, прошла сквозь палубы и разорвалась внутри, и крейсер, ходивший сюда десятки раз как к себе домой, перестал быть боевой единицей в одно мгновение, между двумя ударами сердца.

Дальше была не битва. Битва — это когда дерутся двое. Это была работа.

«Ямато» бил залп за залпом, методично, как молотобоец бьёт по наковальне, и каждый залп находил цель, потому что цели было некуда деться в тесноте пролива и потому что на такой дистанции его пушки не промахивались. Американцы опомнились, открыли ответный огонь — их шестидюймовые снаряды стучали по броне линкора, и Оно слышал этот стук, далёкий, бессильный, как стучит град по железной крыше. Эта броня держала. Она была сделана держать снаряды куда крупнее этих. Американцы били в слона дробью, а слон давил их ногой.

Один за другим чужие корабли вспыхивали и гасли. Где доставал главный калибр, там корабль просто исчезал, разорванный изнутри. Где не доставал — добивали торпеды, пришедшие из темноты бесшумно и поздно замеченные. Пролив осветился пожарами, и в их свете Оно видел то, чего не видел никогда: американские корабли, горящие, кренящиеся, тонущие, — те самые, что год за годом топили японские эсминцы и уходили безнаказанно в свою ночь. Сегодня ночь была не их.

Он не чувствовал торжества — для торжества не было времени, бой ещё шёл. Он чувствовал другое, простое и сильное, чего не знал полтора года: корабль работал. Тот корабль, что простоял войну на якоре, бил врага и попадал, и каждый его залп находил цель, и враг горел. Это было то, ради чего Оно стал моряком тридцать лет назад, ради чего строили этот линкор. Не арифметика, не стратегия — простое, злое, морское: мы бьём, и мы попадаем. Он поймал себя на том, что стискивает поручень так, что побелели пальцы, и что внутри у него, немолодого, сдержанного человека, поднимается что-то горячее и молодое, чему он не давал воли полтора года и чему дал волю теперь.

И всё-таки впервые за полтора года корабль, которым он командовал, делал то, для чего был рождён. Впервые «отель „Ямато“» был не отелем, а боевым кораблём, и его страшные пушки били не по мишеням, а по врагу, и враг горел. И матросы на нижних палубах, подававшие снаряды весом с человека, плакали и кричали что-то, чего нельзя было разобрать в грохоте, и это было не про арифметику. Это было про честь корабля, который полтора года носил позорное прозвище и сегодня смыл его чужой кровью и огнём. Про то, что есть вещи помимо подсчёта, и одна из них — умереть, если суждено, сделав хотя бы раз то, для чего ты есть.

К рассвету всё было кончено. Пролив был пуст — там, где ночью шло американское соединение, теперь плавали обломки и пятна горящей нефти, и японские эсминцы подбирали из воды тех немногих врагов, кого подбирали. «Ямато» не получил ни единой серьёзной раны. Несколько вмятин на броне, оплавленная краска у одной из башен — и всё. Он стоял в светлеющей воде, огромный, невредимый, и ждал приказа возвращаться в лагуну, из которой вышел.

Оно знал, что они вернутся на Трук. Что драгоценность снова уберут в шкатулку, потому что рисковать ею всё равно нельзя — другой такой нет и не будет, промышленность не успеет. Что эта ночь, скорее всего, останется единственной в его жизни и в жизни корабля. Но он знал и другое: к полудню весть об этой ночи долетит до Токио, и в Токио из неё сделают не то, чем она была.

Потому что в Токио считали иначе, чем Оно. В Токио считали не корабли и не снаряды. В