Большое тёмное небо - Дин Кунц

Она подняла голову к небу — словно высматривала тот самый «747», который всего несколько минут назад Кенни не верил, что кто-то способен обрушить им на головы.

— Купим одноразовые телефоны, — сказал Кенни. — Если он не знает номера, которыми мы пользуемся, он не сможет нас отслеживать.

Она встретила его взгляд.

— Ты говоришь так, будто мы в бегах.

— Потому что мы и есть в бегах. Хотя бы на ближайшие дни — на пару дней, пока не выследим этого сукиного сына до источника и не разберёмся с ним.

Она была умной и быстрой.

— Но если мы будем платить картами, он всё равно узнает, какие телефоны мы купили. Чтобы быть в бегах, даже пару дней, нужно много налички.

— Та полугаллоновая упаковка в сумке — не мороженое. Она набита рулонами стодолларовых купюр. Девяносто тысяч баксов.

Её голубой взгляд прошёлся по нему с лазерной пристальностью.

— Ты сказал, что ты хакер-белошляпник.

— Так и есть. Но даже хорошим парням надо готовиться к дерьмовому шторму. Я знал одного лузера, который не готовился, и какие-то ребята из MS-13 располовинили ему голову бензопилой.

От этого заявления она на мгновение замолчала, потом сказала:

— Я никогда не знала парня, который знал парня, которому располовинили голову бензопилой.

— Добавляет гламура моему резюме.

— Ни капли.

Она достала айфон из кармана куртки, повертела в руке.

— Может, мне лучше пойти своей дорогой. Есть шанс, что этот урод успокоится, если останешься только ты. В конце концов, это ты взялся за работу в Монтане — и это его взбесило.

— Он сжёг твой дом.

— Как будто я могла забыть.

— Суть в том, что ты не меньшая цель, чем я.

— Только потому, что мы с тобой один раз были кожа к коже?

— Кто знает почему? Если бы мы могли его понять, мы были бы такими же психами, как он.

Кенни помедлил, потом сказал:

— И вообще, да, это было всего один раз — ты и я, — но это кое-что значило.

Она посмотрела на него так, будто говорила без слов: «Даже не пробуй меня разводить».

— Значило? Что именно это значило?

Её глаза были окнами в тайну, которую он вдруг почувствовал необходимость разгадать.

— Не знаю, — сказал он, и впервые в жизни сам был озадачен своими чувствами.

— То есть это было… что?… просто слова?

— Нет. Это правда кое-что значило. Даже когда мы… когда мы этим занимались, это было иначе — сам секс. Тебе так не кажется?

— Иначе?

— Иначе, лучше, — настаивал он. — И всё после этого пошло не так, как я ожидал.

— А чего ты ожидал?

— Меньшего, чем вышло. После секса всегда становится меньше — а в этот раз не стало.

— Это что такое: я наконец-то нахожу претендента на Ромео, а он для роли слишком косноязычен?

— Я не косноязычен. Обычно. Я просто… в замешательстве.

Она снова посмотрела на провода над головой. Там, где недавно были крысы, теперь сидели на кабеле и щебетали полдюжины певчих птичек.

— Может, это просто опасность, — сказала она. — То, как она приправляет всё вокруг.

— Нет, не только. Не совсем. Не в основном. Тут есть ещё что-то — только я не понимаю, что именно.

Она опустила взгляд с птиц на Кенни.

— Это «ещё что-то», которое ты не понимаешь, что оно такое. Так когда же ты поймёшь?

— Может, никогда — если ты сейчас пойдёшь своей дорогой. И я бы понял, если бы ты так сделала. Я бы полностью понял.

Она смотрела на него достаточно долго, чтобы в переулок успел рухнуть «747», если бы он действительно куда-то сюда летел. Потом сказала:

— Этот безумный ублюдок сжёг мой дом, — и уронила айфон в ливнёвку.

Кенни улыбнулся. Ему было хорошо. Учитывая, в какой они беде, ему было удивительно хорошо — почти великолепно. Ему ещё нужно было время, чтобы понять почему, но какая-то догадка уже начинала оформляться.

42

Пока Офелия Пул и юный Колсон Филдинг теряют надежду в церкви — оба уже почти готовы к смерти и к чёрным водам завещательного некрополя, — Эшер Оптайм сидит за дощатым столом и выводит своим безупречным курсивом строки в тетради — первом из трёх намеченных томов его манифеста, который должен изменить мир. Несколько часов он живёт в потоке собственной блестящей прозы: слова сами льются из-под его пера, потому что он пишет чистую правду. Большинство философов — неисправимые лгуны: из своих нечестных слов они строят затейливые плотины, но истина — могучая река, её напора не удержать.

Возможно, часть времени за столом проходит у него в одной из тех фуг, что иногда на него накатывают: в какой-то момент ему кажется, будто с него соскальзывает тяжесть сна, и он понимает, что сжимает ручку так крепко, что рука ноет.

Он не знает, сколько времени койот держал ему компанию. Он оставил входную дверь салуна распахнутой, и зверь, должно быть, забрёл внутрь. Теперь он лежит в углу комнаты на боку и, похоже, спит: тело дёргается, лапы скребут по полу — будто он от кого-то бежит в дурном сне. Эшер замечает животное лишь тогда, когда оно вдруг издаёт жалобный крик, до ужаса несчастный, словно от страха.

Зверь просыпается, вскакивает и впивается в Эшера зловещим жёлтым взглядом. Пышный хвост поджат, холка вздыбилась, но он не рычит и не идёт вперёд. Напротив, койота трясёт так, будто от ужаса. Как посланец Природы, он явился сюда, чтобы воздать честь его походу по искоренению человечества; значит, бояться его он не может — а следовательно, дрожь есть свидетельство благоговения, с каким он взирает на Эшера.

Не сводя глаз со своего хозяина, тощий гость крадучись пересекает комнату, на мгновение замирает в дверном проёме — и затем пулей вылетает из салуна.

Эшер так яростно зажал ручку между большим и указательным пальцами правой руки, что сначала не может её разжать. Он трясёт кистью, словно мучительные судороги — дело жалящих пчёл, которых надо стряхнуть. Ручка вылетает из пальцев и, дребезжа, катится по столу. Левой рукой он разминает правую, стараясь выгнать боль из пальцев.

Когда он начинал эту писанину, он налил себе двойную порцию скотча — маленькую награду