Небесный этюд - Слава Лунич

а пальцы освободили — красные, глянцевые, с кожей, которая ходила складками не там, где надо. Сгибались плохо. Военврач Гуляева, лет сорока, с коротко остриженной седой головой, помяла их и вынесла приговор:

— Заживёт. Держи в покое.

— Мне бы не в покое.

— Что?

— Мне бы их разрабатывать. Гнуть и разгибать, помаленьку, каждый час. — Я поднял руки. — Иначе стянет и не разогну. Кожа новая, она короткая, ей всё равно, как мне потом ручку держать.

Гуляева посмотрела на меня как на прибор, который заговорил.

— Кто тебе это сказал?

— Фельдшер один говорил. У нас в полку.

— Умный у вас фельдшер. — Она подумала. — Разрабатывай. Только не рви и не мочи. Порвёшь — зашивать не стану, само зарастёт, и криво.

Разрабатывал я через боль, и боль была особого сорта — тянущая, будто под кожей натягивали и не отпускали. Считал до двадцати, отдыхал, снова до двадцати. К вечеру от этого начинал тянуть и рубец на лице, хотя связи тут не было никакой.

На девятый я уже держал карандаш. Держал в кулаке, как дети держат, но держал.

Первым делом написал домой.

Про руки и ногу — ни слова. Ободрал, мол, при вынужденной, отлёживаюсь недельку, кормят хорошо. Я эти письма писал уже которое по счёту и всякий раз ловил себя на том, что вру женщине, которую в глаза не видел, и вру старательно, с подробностями, чтоб ей было спокойнее. За сына, которого нет.

Вторым — под диктовку.

Аким Прошин, ополченец из-под Камышина, лет сорока пяти, с осколком в спине, грамоте учен не был вовсе. Он подобрался ко мне бочком, потоптался и попросил, глядя в сторону:

— Ты, слыхать, писать могёшь теперь. Мне бы бабе своей.

— Диктуй.

Диктовал он тяжело: скажет фразу — и молчит минуту, а потом велит первую переписать иначе. «Здравствуй, Настя». Дальше — что жив. Дальше длинно про то, как крыть крышу над сенями, и чтоб непременно позвала Игната, а Игнат запросит четверть, так пусть даст и не жадничает, потому что без крыши сено сопреет и корову зимой кормить нечем.

— Про рану-то писать?

— Не пиши.

— А если узнает?

— Откуда ей узнать. — Прошин посопел. — Ты вот что. Ты в конце припиши: целую, мол, крепко. Она такое любит.

Я приписал. Буквы выходили корявые, с нажимом не там, и Прошин, забирая листок, долго смотрел на то, чего прочесть не мог.

Про то, что творится там, откуда меня привезли, в палате говорили мало и глухо.

Ходило слово «Сталинград». Оно ходило вторую неделю и делалось всё тяжелее. Сводки Полина читала вслух по вечерам, если газета доходила, и читала быстро, как всё, что она делала, проглатывая окончания.

Про пенициллин я вспомнил, глядя, как Гуляева разводит в тазу порошок и как у Ходырева под повязкой стало неладно.

Что это лекарство уже где-то есть — я знал наверняка. Где, у кого, с какого года, и добралось ли оно вообще до этой войны — не помнил, врать не буду.

Он щёлкнул пальцами в ночь на десятые сутки.

Я не спал. Нога дёргала, тётя Груша храпела в коридоре на сундуке, за окном в темноте кто-то заводил и глушил полуторку, заводил и глушил.

Сначала я подумал, что это лопнула доска в полу. Потом ещё раз, и ещё, и я понял, что звуки идут в ряд и с одинаковыми промежутками.

Щёлк. Пауза. Щёлк. Пауза.

Пять раз.

Он лежал напротив, у окна, в своей белой круглой голове, и правая рука у него была вытянута поверх одеяла. Правая была замотана легче левой — я потом узнал, что на нём оставалась крага, а левую он, видно, сорвал, когда рвал заклинивший фонарь. Пальцы шевелились. Он не проснулся, он вообще, по-моему, не был в сознании, а рука работала сама, как работает у человека во сне то, что он делает наяву каждый день.

По одной. Начиная с большого.

Меня выкрутило на койке так, что дёрнуло ногу и потемнело в глазах.

Я лежал и говорил себе разное. Что руки у людей устроены одинаково. Что я это слышал за свою жизнь тысячу раз — в очередях, в аудиториях, на разборах. Что человек в беспамятстве может делать что угодно.

Помогало это плохо, потому что щёлкали единицы. А по одной, начиная с большого, с этой самой паузой между — я слышал ровно от одного человека, и человек этот на прошлой неделе шёл мимо меня в проходе между хат, на полголовы выше, и говорил в затылок, что поглядит на меня в деле.

Обход был в девять.

Гуляева шла по ряду, за ней Полина с папкой, и у каждой койки Полина прочитала вслух с карточки — фамилию, ранение, число поступления, что за сутки. Читала она это тем же своим горохом, не поднимая головы.

Дошли до окна.

Ширму ставить не стали, повязку в тот день меняли позже. Гуляева наклонилась, приподняла край марли у виска, посмотрела и опустила.

— Воронов, — прочла Полина. — Пётр Афанасьевич. Младший лейтенант. Ожоги лица и шеи, второй-третьей. Поступил одиннадцатого. Температура тридцать восемь и две, к утру спала. Ночью приходил в себя, пить просил.

— Имя откуда?

— Сам назвал. В приёмном, когда привезли. Назвался и опять ушёл.

— Часть?

— Части не сказал, — Полина перевернула листок. — Я записала, что назвал. Больше он ничего не говорил.

Гуляева кивнула и пошла дальше.

Дальше в палате всё шло своим чередом: скрипел табурет, Мелешко просил утку, Ходырев требовал открыть окно шире. Я это слышал и потом вспомнил по порядку, кто что говорил.

Отец на каждое девятое мая вставал из-за стола с рюмкой и говорил одно и то же, с одной и той же паузой в одном и том же месте, и я это слышал столько раз, что перестал слышать вовсе. Слова были такие: «За предка нашего. За Петра Афанасьевича».

Не за Ивановича. Не за Николаевича. За Петра Афанасьевича, и дальше про три года, и про Кубань.

Афанасий — имя не то чтоб редкое. Их и в сорок втором хватало. И Вороновых по стране что Ивановых, я сам себе это доказывал две недели назад, лёжа на чехле под звёздами, и доказал так убедительно, что успокоился и лёг спать.

Только вот теперь совпадало трое: фамилия, имя, отчество. И щелчки.

Как прошёл этот день, я не помню. Кажется, ел. Кажется, тётя Груша ругалась, что не доел.

К вечеру стало разбирать по кусочкам, и первым разобралось самое поганое.

Он про это рассказывал, и не