Столичный доктор. 1-8 - Алексей Викторович Вязовский

Так неспешно и доехал до Мукдена. Странное дело, даже патрули меня ни разу не притормозили. Остановился я только у ворот монастыря. Навстречу выезжала повозка — раненых привозили, фельдшер сам сидел на козлах. Наверное бывал у нас раньше, узнал меня, привстал, козырнул.

У входа в приемное отделение стояла Вера Гедройц. Курила свою неизменную папиросу, держа её как какой-то приз. Увидев меня, прищурилась и кивнула:

— Доброе утро, Евгений Александрович!

— И вам того же, Вера Игнатьевна.

— Как съездили?

— Без особых приключений. А что, Агнесс ничего не рассказывала?

— Агнесс?.. — переспросила она, удивлённо глядя на меня. — Так вы же вместе уехали… Я как раз хотела спросить — где она от вас отста…

Глава 17

ГРАФЪ ТОЛСТОЙ О ВОЙНѢ

«Одумайтесь!»

Опять война. Опять никому не нужные, ничѣмъ не вызванныя страданія, опять ложь, опять всеобщѣе одурѣніе, озвѣрѣніе людей.

Люди, десятками тысячъ верстъ отдѣленные другъ отъ друга, сотни тысячъ такихъ людей, съ одной стороны буддисты, законъ которыхъ запрещаетъ убійство не только людей, но животныхъ, съ другой стороны христіане, исповѣдующіе законъ братства и любви, какъ дикіе звѣри, на сушѣ и на морѣ ищутъ другъ друга, чтобы убить, замучить, искалѣчить самымъ жестокимъ образомъ.

Но какъ же поступить теперь, сейчасъ? — скажутъ мнѣ, — у насъ въ Россіи въ ту минуту, когда враги уже напали на насъ, убиваютъ нашихъ, угрожаютъ намъ, — какъ поступить русскому солдату, офицеру, генералу, царю, частному человѣку? Неужели предоставить врагамъ разорять наши владѣнія, захватывать произведенія нашихъ трудовъ, захватывать плѣнныхъ, убивать нашихъ? Что дѣлать теперь, когда дѣло начато?

Но вѣдь прежде чѣмъ начато дѣло войны, кѣмъ бы оно не было начато, — долженъ отвѣтить всякій одумавшійся человѣкъ, — прежде всего начато дѣло моей жизни. А дѣло моей жизни не имѣетъ ничего общаго съ признаніемъ правъ на Портъ-Артуръ китайцевъ, японцевъ или русскихъ. Дѣло моей жизни въ томъ, чтобы исполнять волю Того, кто послалъ меня въ эту жизнь. И воля эта извѣстна мнѣ. Воля эта въ томъ, чтобы я любилъ ближняго и служилъ ему. Для чего же я, слѣдуя временнымъ, случайнымъ требованіямъ, неразумнымъ и жестокимъ, отступлю отъ извѣстнаго мнѣ вѣчнаго и неизменного закона всей моей жизни? Если есть Богъ, то Онъ не спроситъ меня, когда я умру (что можетъ случиться всякую секунду), отстоялъ ли я Юнампо съ его лѣсными складами, или Мукденъ, или даже то сцѣпленіе, называемое русскимъ государствомъ, которое Онъ не поручалъ мнѣ, а спроситъ у меня: что я сдѣлалъ съ той жизнью, которую Онъ далъ въ мое распоряженіе, употребилъ ли я её на то, что она была предназначена и подъ условіемъ чего она была ввѣрена мнѣ? Исполнялъ ли я законъ Его?

Такъ что на вопросъ о томъ, что дѣлать теперь, когда начата война, мнѣ, человѣку, понимающему свое назначеніе, какое бы я ни занималъ положеніе, не можетъ быть другого отвѣта, какъ тотъ, что никакія обстоятельства, — начата или не начата война, убиты ли тысячи японцевъ или русскихъ, — я не могу поступить иначе какъ такъ, какъ того требуетъ отъ меня Богъ, и потому я, какъ человѣкъ, не могу ни прямо, ни косвенно, ни распоряженіями, ни помощью, ни возбужденіемъ къ ней, участвовать въ войнѣ, не могу, не хочу и не буду. Что будетъ сейчасъ или вскорѣ изъ того, что я перестану дѣлать то, что противно волѣ Бога, я не знаю и не могу знать, но вѣрю, что изъ исполненія воли Бога не можетъ выйти ничего, кромѣ хорошаго, для меня и для всѣхъ людей.

Наверное, я долго стоял, пытаясь сообразить, что происходит. Агнесс вчера отправилась сюда, в госпиталь, вместе с Бурденко. И до сих пор — ни слуху, ни духу.

— Жиган!

Он словно ждал, когда я его позову, выскочил из-за угла, подбежал, натягивая картуз.

— Слушаю, Евгений Александрович.

— Запрягай. Самых свежих. Агнесс Григорьевна пропала. Едем искать.

— Сию минуту. Вы бы перекусили перед дорогой. Когда еще придется? А голодным ехать — последнее дело.

Я кивнул, соглашаясь. Пошел на кухню, помыл руки в умывальнике, вытер их поданным кем-то полотенцем. Сел за стол, и начал есть из стоящей передо мной тарелки. Что ел — даже не понял. Двигался, как автомат: ложка, хлеб, жевать, глотать. Наверное, весть о пропаже Агнесс уже успела разлететься по госпиталю, потому что никто не лез с неотложными делами и срочными вопросами. Даже Михеев с докладом не подошел. Но это я потом уже вспомнил, а сейчас сидел и ел, пока не понял, что тарелка пуста. Тогда я встал и пошел на улицу.

— Всё готово, Евгений Александрович! — Жиган подъехал ко мне. — Куда править?

— В штаб. Оттуда дать запросы по команде, не видел ли кто. Дальше — посмотрим.

Пока доехали, я уже немного не то чтобы успокоился, но пришел в себя. Первоначальная растерянность сменилась желанием действовать.

Кашталинского на месте не было, уехал в войска. Зато имелся начальник штаба, подполковник Одишелидзе. Я попытался пройти в его кабинет, но адъютант буквально повис на мне, не пропуская.

— Простите, ваше сиятельство, но велено никого не пускать.

Вряд ли кто способен остановить меня, я был полон решимости. Даже если потом меня под суд отдадут за то, что помешал деятельности штаба дивизии, но сначала мне надо найти жену. Я этого хлыща в мундире из генеральского сукна по стене размажу.

— Да вы что, поручик, на кулачках со мной драться будете? Немедленно сообщите господину подполковнику, что к нему князь Баталов, по неотложному делу. Я ведь не уйду.

Одишелидзе, наверное, услышал нашу перебранку, и вышел сам. Блин, краше в гроб кладут. Такое впечатление, что он как минимум неделю не спал. Даже щеки отвисли, а темные круги под глазами будто были нарисованы.

— Проходите, Евгений Александрович, — кивнул он.

— Извините, Илья Зурабович, но дело и вправду…

— Верю.

Он пропустил меня вперед, и закрыл за собой дверь.

— Присаживайтесь. Что у вас случилось? Только, пожалуйста, кратко. Забот и вправду невпроворот.

— Пропала жена.

— Агнесс Григорьевна? — встрепенулся Одишелидзе, и в его речи прорезался кавказский акцент. — Когда? При каких обстоятельствах?

— Вчера мы были в медсанбате у Горбунова. Там случилось нападение японцев, и я принял решение сразу отправить жену назад. С ней был помощник врача Бурденко. Сопровождали их драгуны… Сейчас, вспомню… Вахмистр Капленко, первая кавалерийская, с ним двое подчиненных. Было это примерно в три пополудни. Только что я прибыл в госпиталь и узнал, что ни Агнесс Григорьевна, ни Бурденко не вернулись.

— Капленко, — повторил подполковник, записывая