Дурак. Книга 1 - Tony Sart

Отер выдержал, не отвел глаза.

— Будь я изгнанником, — холодно ответил он, стараясь подавить вспыхнувшие внутри гнев и обиду. Далось это ох как непросто. — То в ближайшие селения бы и подался в надежде, что дурная молва не дойдет, а не тащился бы в такие дали через ледяную погань!

— Тут ты прав, — задумчиво молвил Цтибор, вновь превращаясь в расслабленного увальня, и парень про себя еще раз отметил, что ох как непрост был этот странный человек с властным голосом. — Изгнанник ищет покоя, а не гибели, хотя… Как, говоришь, тебя звать?

— Отромунд, — важно подбоченился молодец, при этом шкура чуть не сползла с его плеч, приоткрыв грязные обноски. Это не укрылось от хозяина, и он слегка скривился.

— Что ж, Отромунд, сын купца Вала. Будем знакомы. Как ты уже верно подметил со слов болтливых стражников, звать меня Цтибором. Я бывший дружинник славного князя Омерда, да примут его пращуры. И здешний… — он слегка замялся, усмехнулся. — Скажем так, я здешний десница[41].

— А где же голова[42]? — не удержался юноша.

Мужчина тяжело покачал головой и ответил с грустью:

— А его как раз вон и сносят вниз по улице.

И шагнув по ступеням вниз, Цтибор сделал приглашающий жест.

— Пойдем. Проводим хорошего человека.

[40] Смурый — темно-серый.

[41] Десница — правая рука. Здесь: исполняющий руководящие обязанности.

[42] Голова — староста, глава селения.

6. Сказ про Снегурочку-красу и любовь горячую (часть 2)

Когда они вышли за ворота подворья, то прощальный ход как раз двигался мимо них. Впереди по обычаю выступал местный ворожей или знахарь, старый скрюченный дедушка, такой темный и сморщенный, что походил больше на идола с капища предков, нежели на живого человека. Следом тянулись хмурые селяне. Было их много. Мужчины, женщины, детвора. Негромко переговариваясь и стараясь не смотреть по сторонам, прошествовали они мимо вышедших парня и дружинника. А вскоре из-за поворота, который уходил наверх улицы, показались и носильщики.

Покойников было не менее пяти. Несли их на деревянных пологах, покрытых дорогими плащами, из-под которых торчали в разные стороны еловые лапы. Первым провожали мужчину. Когда-то он был крепок, однако теперь, как и все мертвецы выглядел осунувшимся, исхудавшим и каким-то… жалким. Черты лица усопшего уже успели заостриться, что говорило о том, что ушел он искать дорогу в Лес никак не менее трех дней назад.

«Значит, уже все отплакали, отрадовались[43]. Несут теперь или на костер, или просто в чащу?» — подумал Отер, неотрывно наблюдая за процессией.

А мимо неспешно проплывали, покачиваясь от шагов носильщиков, пологи с мертвецами.

Следом несли старшую жену и трех детей. Одеты были они все богато и вычурно. Лиц не разобрать, поскольку головы всех, кроме первого покойника, были покрыты плотным саваном и украшены витыми из сухих веток венками. Да и нечего лишний раз глядеть в глаза смерти. На плащах вповалку было разложено множество разного, от игрушек-плетенок и домовой утвари до цветастого чепца или зеркальца. То, что любили покойные при жизни. То, что понесут с собой в Пограничье.

— Ушел голова, — послышался голос Цтибора рядом. — Не один. Всей семьей ушли. Ездили в соседнюю деревню на свадьбу. Здесь рядом, и пяти верст не будет, а надо же… На обратном пути вьюга накрыла. Все и померзли, вместе с лошадьми. Благо волки не успели погрызть, наткнулись на них поутру охотнички местные.

Отер молча слушал. Нечего тут было отвечать. Тонка нить жизни человеческой, легко обрывается, да и не угадаешь, в каком месте слабину даст. Щелк, и порвалась. Тятя говорил…

Впав в свои раздумья, молодец не сразу понял, что мертвецов уже пронесли, и теперь следом шли плакальщицы, громко и истошно завывая на всю округу. Завершали же ход несколько молодых девиц, которые рьяно и тщательно выметали улицу метлами. Делали это они с таким усердием, что жесткие прутья рассекали лед с настилов, обнажая черную древесину. Оно и понятно, лучше уж постараться, чтобы покойники дорогу к дому не нашли, не вернулись.

Только все одно вернутся. Не сюда, так по округе бродить станут.

— Благо быстро возвертались все, — словно прочитав мысли Отера, сказал дружинник. — Их уже родичи ждали, всех по второму разу отправили в путь-дорогу. Много старый голова для Верес сделал, немало доброго. Потому и покой им теперь будет в домовине на холме у дальней рощи. Пусть в ней новый дом найдут. Знатную мы сложили там избу. Всем селением сработали.

Юноша повернулся к мужчине, чтобы что-то сказать, и застыл с открытым ртом, вновь наткнувшись на пристальный взгляд. Оказывается, все это время Цтибор внимательно следил за парнем. И не просто так вывел его поглазеть на скорбный ход, не от праздного любопытства. Местные-то давно уже проводили, жертвы-дары поднесли да слезы пролили. А пришлому-то и подавно дела не должно быть, а поди ж ты — потащил за ворота. Все оттого, что хотел хитрый дружинник подметить, как на мертвецов да на горе людское чужак посмотрит, не мелькнет ли радость затаенная, не блеснет ли жадный блеск в очах.

Непрост был Цтибор. Умен.

Поглядели в упор глаза серые, заглянули в самое нутро парня, покопошились там. Нет, ничего не сыскали. Вынырнули прочь.

Моргнул десница, улыбнулся, вновь обернувшись добряком.

— Тихого им покоя, — сказал негромко и скрутил вслед почти скрывшемуся ходу знак-оберег. В добрый путь, значит.

После этого он вдруг хлопнул Отера по плечу, крепко так, со значением, и совсем весело добавил:

— Что ж, Отромунд, сын купца Вала, давай подумаем, куда пристроить тебя. Да расскажешь-поведаешь о своих странствиях.

От мужицкой ласки с молодца все же съехала шкура и опала под ноги. Цтибор долго смотрел на ту грязную рвань, в которую был облачен парень, нахмурился и процедил:

— Но сначала тебя надо отмыть и приодеть. А то чего доброго ратники все же спутают тебя с мертвяком да и изрубят к щепу. — Он ударил себя ладонями по пузу: — Но сначала отобедать бы, а?

Он подмигнул и, глядя, как Отер жадно сглотнул, заливисто расхохотался.

Дядьку молодец сыскал тем же вечером. Старый бирюк, конечно же, нашел самый захолустный и отдаленный закуток во всем селении и обосновался в сгоревшей сторожевой вышке, которую каким-то чудом еще не растащили на бревна. Черная покореженная башня, ощетинившаяся