Дурак. Книга 1 - Tony Sart

Они шли темными улочками, едва освещенными сторожевыми столбами, и с каждым движением Отер чувствовал навалившуюся усталость. Тело юноши, последние недели только и знавшее, что превозмогание и борьбу то с непогодой, то с нежитью, почуяв близкий отдых, сдало. Руки и ноги будто налились оловом, стали пудовыми, и молодцу все труднее удавалось заставлять себя шагать. В голове шумело, а глаза слипались так, что он готов был прямо здесь рухнуть в ближайший навал снега и уснуть. Лишь силой воли да шиканьем дядьки парень толкал себя вперед, стараясь не отстать от идущей перед ним темной фигуры провожатого.

Отер почти не запомнил дороги. Да и трудно было разглядеть хоть что-то в неверном отблеске чадящих плошек, покачивающихся на стылом ветру и противно поскрипывающих цепями. Обрывками перед глазами всплывали темные настилы улиц, широкий двор, богатый терем и сени, залитые таким мягким, таким забытым домашним светом, что…

Мысли становились похожи на кисель.

Оказавшись в тепле, юноша окончательно раскис и стек по ближайшей бревенчатой стене на скамью. Уже проваливаясь в забытье, он увидел перед собой встревоженное лицо Цтибора и доносящийся сквозь пелену его голос:

— Э-э, братец, как тебя разморило-то. Видать, немало на долю выпало. Да, с тебя такого и не дознаться ничего. Спи уж, утро вечера мудренее.

И стоял в темном углу у самого порога нахмуренный дядька, глядел куда-то в ночь и даже не думал прикрыть дверь.

«Напустит холода ж!» — подумал юноша и провалился во мрак.

Упал в тяжелый сон.

Утро встретило Отера привычным шумом возни, какая всегда творится в любом доме. Дела и каждодневные заботы создавали тот непременный гул, состоящий из шорохов, голосов, бряцанья утварью или шелеста платьев, в общем, всего того сонма звуков, которые делают жилище живым.

Спросонья парень чуть не решил, что он у себя, в родном купеческом тереме в Опашь-остроге, что вот сейчас выбежит орава братьев да сестер, пронесутся дикими гусями, снесут все на своем пути. Выглянет из светлицы матушка, покачает головой в притворной строгости, опять, мол, заспался, бездельник. И раздастся из глубины палат приглушенный голос тяти, уже давно занятого решением торговых вопросов, может, вызнает причину задержки сплава лесов вниз по реке или же сетует на выросшие цены для пушнины, ведь было б за что — это не мех, а смех один, чумные белки…

Но почти сразу Отер вернулся в реальность и, разом поднявшись, сел. Был он там, где его и оставили — в сенях на лавке, разве что прикрытый теплой шкурой (уж не с Цтиборова ли плеча?). Оно и верно, где ж ему быть. Не тащить же такую орясину через весь дом. Да и одежды на нем были такого вида, что на месте хозяев он бы тоже нипочем не впустил бродягу дальше порога.

Кстати о бродягах.

Юноша стал озираться в поисках своего спутника, однако ж дядьки нигде видно не было. Впрочем, это было нормально, нелюдимый бирюк небось и встал чуть свет, и уже где-то укрылся. Водилось за бородатым молчуном такое, не любил он среди люда шумного быть.

Продолжая кутаться в уютную шкуру, потому как-то ли с устатку, то ли со сна парня немного потряхивало, он толкнул тяжелую дверь и вышел наружу.

Взору юноши открылось широкое подворье. Шагов пятидесяти в поперечнике, не меньше. Жили тут богато, не отказывая себе ни в высоких амбарах в два яруса, ни в скотнике, из которого доносилось глухое мычание и блеяние. Живность-то на зимовку, понятно, при себе держали, да только коль таковая имелась, то простой люд прям в избы сгонял, а здесь хозяева отдельный покров имели под такое дело. Хотя, если вспомнить, с каким почтением обращались к Цтибору дозорные у ворот, то имел он в урочище явно не последний голос. Староста, может?

В легкой растерянности разглядывая, как по двору шустро снуют по своим делам домочадцы и служки, Отер не сразу заметил, что рядом с ним встал кто-то. Да так, что смутное раздражение стало копиться внутри. Не дядька. Тот всегда слева держится, чтобы в случае чего замаху не мешать, а тут… Справа встал. Однако, повернув голову, юноша тут же широко улыбнулся, поклонившись, потому как негоже было не оказать почтения приютившему тебя хозяину.

— Благодарю тебя за ночлег и заботу, добрый Цтибор! — громко и раскатисто, как учил тятя, заголосил молодец. Вчерашней слабости почти не осталось, а потому был он вновь бодр и весел. Разве что утробное урчание в животе да все не отпускавший озноб не давали в полной мере ощутить радость жизни. — Дядьку выискиваю, может в хлеву где?

Мужчина пропустил вопрос мимо ушей. Он глядел куда-то вдаль, слегка улыбаясь той улыбкой, какую могут себе позволить люди, облеченные властью. Довольной улыбкой. Теперь Отер мог разглядеть своего покровителя как следует, и из простого ночного силуэта в богатом камзоле он стал превращаться в человека. Плечистый, рослый. Сразу по повадке было понятно, что вояка. Судя по всему в набегах и нажил достаток. В волосах уже искрилась седина, однако ж борода была черна. Еще не стар, но уже в летах, а потому имел выпирающее под темной тканью брюшко, обычное для осевших на своем богатстве мужчин. Угловатое скуластое лицо с широким носом и два блюдца серых глаз слегка навыкате почему-то напоминали Отеру водяного. Хоть он и ни разу не встречался с озерными владыками, но представлял себе их именно такими. Важными, надутыми. При этом не разило от хозяина тем омерзительным высокомерием, какое, для примеру, сразу угадывалось в гнусном Осмомысле, чтоб его полозы…

Вспомнив про подлого воеводу, юноша шумно засопел.

— Откуда ты? — без обиняков спросил мужчина, и молодец понял, что разговор будет важный. Оно и ясно, впустить чужака из зимнего леса в родное урочище, да еще и на ночь глядя. Много, ох много вопросов есть у Цтибора, и его можно понять. Теперь Отер прекрасно осознавал, как сильно рисковал он вчера. В родном остроге стражники так даже б и вопрошать ничего не стали — приласкали бы оперенной гибелью и опосля изрубили для верности. Вот и весь сказ.

Постаравшись придать себе как можно более спокойный и взрослый вид, парень ответил:

— Из Опашь-острога я. — И добавил зачем-то: — сын купца Вала.

— Опашь. Не близкий край, — протянул мужчина и