Бронепоезд на Порт-Артур - Дмитрий Николаевич Дашко

Берегиня убирает пальцы от моей ноги.

– Попробуй пройтись…

Встаю, хватаюсь за трость… Мой обожаемый санинструктор тут же отбирает у меня палку.

– Сам, сам… без подпорок.

Делаю несколько шагов по эскадронному медпункту, почти не хромаю. Небольшая боль осталась, но…

– Ещё пара сеансов, шер ами ротмистр, и нога будет как новенькая, – улыбается она.

Тянусь поцеловать Соню, но в дверь стучат.

– Господин ротмистр, вы здесь?

Кого там ещё несёт в самый неподходящий момент? У меня тут, можно сказать, ле гранд романтик… (исправно, по мере возможности, посещаю занятия французским вместе с Будённым. И девушку любимую лишний раз увидеть, и язык освоить. Два в одном, как говорили когда-то в моем родном мире).

– Здесь. Кто там?

– Поручик Шведерский.

– Входите, Мишель.

Поручик, статный двадцатипятилетний молодец из нового пополнения нашего эскадрона, командир второго взвода, выглядит обеспокоенным и взволнованным.

– Что за трабл?

Непонимающий взгляд. Опять меня занесло в американизмы из двадцать первого века…

– Простите, Мишель, это американское словечко. Прилипло к языку. Что случилось?

– Вот, – Мишель протягивает изрядно измусоленный и помятый листок.

Вглядываюсь в отпечатанные строки с дореволюционной орфографией и мудрёными словами.

«Ко всем другим бедствиям, которые испытывает Россия, прибавилось еще новое великое бедствие: война с Японией. Россия переживает исключительный момент: её государственный строй накануне коренного изменения своих основных форм… В последнее время самодержавию нанесены тяжкие поражения, они-то поставили его на край гибели. Поражения эти двух родов: внешние – на Дальнем Востоке, внутренние – в борьбе с социально-революционным движением. Царская клика втянула Россию и в злосчастную войну с японцами, надеясь этой войной отвлечь внимание тех, кто думает о благе Родины, от того, что он делал внутри страны, как калечил, как душил в ней всё живое. Несчастливая война, начатая из династических и спекулятивных целей, истощила и без того надорванные силы народа. Несмотря на это, правительство, по-видимому, решило, во что бы то ни стало, добиться победы и, укрепив этим свой престиж, задушить проснувшееся сознание народа»[25].

Офигеть… а вот и революционные агитаторы добрались до фронта.

– Большевики? – Выходных данных на листовке, разумеется, нет.

– Кто? – недоумевает поручик.

Если склероз мне не изменяет, РСДРП раскололась на фракции в 1903-м, но вряд ли офицеру-фронтовику есть до этого какое-то дело.

– Социал-демократы, – поправляюсь я.

– Скорее, эсеры.

– Откуда у вас это, поручик?

– Отобрал у бойцов нового призыва. Хотели употребить на самокрутки. Я, было, решил, что какую-то книгу раздербанили, а оно вот что оказалось…

– А сами бойцы что говорят?

– Говорят, нашли в отхожем месте.

– Странное место для антивоенной агитации. Большую часть употребят по назначению. Для подтирки.

– Но сперва прочтут… кто грамотный. А что-то схоронят про запас и на те же «козьи ножки». А уж ежели зайдёт разговор на тему войны, то и агитаторы своё слово скажут.

– Как думаете, Мишель, кто мог пронести в эскадрон эту заразу?

Поручик пожимает плечами.

– Вряд ли кто чужой, господин ротмистр. У нас в эскадроне не проходной двор.

Это Шведерский верно подметил. Из гражданских к нам доступ есть только у Гиляровского. Да и то, какой Дядя Гиляй гражданский? Считай свой, боевой товарищ.

Полковые и прочие офицеры гарнизона? Так глубоко революционные идеи ещё не должны были проникнуть, хотя… где-то на Черноморском флоте уже командует крейсером «Очаков» лейтенант Шмидт…

Нет, агитатор со стороны был бы заметен. Значит, он здесь, в эскадроне.

У нижних чинов выход в город строго ограничен, без увольнительной выход за территорию расположения настрого запрещён.

Офицеры пополнения, скорее всего, тоже отпадают.

Кто остаётся? Вольнопёры! Господа вольноопределяющиеся. Формально те же нижние чины, но по положению и степеням свободы ближе к младшим офицерам. Им с выходом в город проще, чем прочим нижним чинам.

Кручу прокламацию в руках.

Какой интересный способ печати. Не типографский точно… Но и не от руки, хотя и похоже.

Соня словно угадывает мои мысли.

– Это гектограф, Николя.

– Что? – Никогда в прежней жизни про такое не слыхал.

– Гектограф. Технологически элементарно: плоская емкость, да хоть противень с бортиками, заполненная смесью желатина, глицерина и воды, столярного клея. Образуется такой… студень. Далее на листке пишется текст печатными буквами, прикладывается к застывавшей смеси… от одного оттиска можно получить до сотни копий, – спокойным тоном поясняет берегиня.

– Мадемуазель Серебрякова, откуда такие обширные познания? – Брови поручика удивленно ползут вверх.

Каюсь, я тоже слегка ошарашен.

– Мсье Шведерский, мой батюшка не всегда был профессором истории и автором популярных брошюр по этому предмету. Был и он молод, и в студентах увлекался некоторыми прогрессивными идеями. Но потом встретил мою маменьку, потом появилась я…

Понятно, и бывшему вольнодумцу господину Серебрякову вдруг резко стало не до революции.

– Стало быть, напечатали где-то в Ляояне, а оттуда как-то прокламация попала к нам в расположение, – играет в «Холмса» поручик.

– Мишель, не переоценивайте наш Ляоян. Это для наших войск он – центр хорошо укреплённой позиции. Китайцам наши политические… – с трудом удерживаю готовое слететь с языка словечко «разборки», – разногласия… безразличны. А политически активных русских здесь почти нет. Скорее всего, листовки прибыли откуда-то из Красноярска или Харбина.

– Николай Михалыч, что нам с этим делать? – вздыхает Шведерский.

Хороший вопрос.

Сообщить Сухорукову или Николову, и пусть занимаются компетентные ведомства: жандармерия и контрразведка? Выявят они таинственного агитатора? А если выявят, где гарантия, что они выхватят всю цепочку?

– Мишель, подробный рапорт на мое имя. С указанием, у кого из рядовых вы изъяли эту агитку… Я тоже составлю подробный рапорт по команде. Но оба документа пока придержу. Постараемся выявить агитатора в наших рядах своими скромными силами.

Доверительно наклоняюсь к Шведерскому:

– Пригласите ко мне господина ротмистра Скоропадского.

Мишель козыряет и исчезает за дверью.

– Душа моя, – целую Соню в висок, прикрытый прядкой чудесных волос, – спасибо за лекарское искусство, но, как видишь, служба зовёт.

– Будьте осторожны, господин ротмистр, вижу, вас опять влечёт в рискованные приключения, – иронизирует Соня и добавляет серьёзно: – Я не переживу, если с тобой что-то случится.

Она обнимает меня и быстро, словно клюет, целует в губы.

Надоевший дождь лупит по крыше.

Сидим со Скоропадским в закутке, гордо именуемом моим кабинетом и вмещающем, кроме нас двоих, письменный стол, пару стульев и самодельные полки для бумаг и прочего канцелярского имущества.

В который раз просматриваем список вольноопределяющихся нашего эскадрона в попытках вычислить эсеровского агитатора.

– Воронович Николай Владимирович, вольноопределяющийся первого разряда, сбежал из Пажеского корпуса в добровольцы…

– Сбежал? – уточняю я.

– Самовольная отлучка, – сверяется с бумагами Скоропадский.

– Рисковый парень. Но не думаю, что это он…

В ответ на невысказанный вопрос поясняю:

– Когда бы он успел в Пажеском корпусе наработать такие