Отсюда и до победы! - Василий Обломов

— На каком основании?

— На основании данных, собранных в рейде, — сказал я. — Состав и темп немецких колонн указывали на подготовку крупного наступления.

— Вы доложили об этом Рудакову?

— Доложил в общих чертах, — сказал я. — Конкретные сроки не называл — только вероятность и направление.

— Рудаков согласился с вашей оценкой?

— Согласился подготовить маршруты, — сказал я. — Это разные вещи. Он не обязан был соглашаться с оценкой, чтобы разрешить подготовку. Достаточно было — «на всякий случай».

Зуев записывал.

— И когда наступило «на всякий случай» — маршруты были готовы.

— Были готовы.

— Это называется стратегическое мышление, — сказал Зуев. — Или предвидение. У вас — и то, и другое.

— У меня — опыт, — сказал я.

— Чей?

Я посмотрел на свечу.

— Мой, — сказал я. — Других источников нет.

Зуев опустил карандаш.

— Ларин. Я написал достаточно про вас, чтобы сделать определённые выводы.

— Какие?

— Что вы — не тот, кем числитесь, — сказал он ровно. — Документы говорят одно, реальность — другое. Это не обвинение. Это наблюдение.

— Я знаю.

— И вы не объясняете это противоречие.

— Нет.

— И я перестал требовать объяснения.

— Знаю, — сказал я. — Я это ценю.

Зуев смотрел на меня.

— Но я напишу об этом противоречии в отчёте, — сказал он. — Прямо. Что оно существует и что я считаю его важным.

— Пишите.

— Вас это не беспокоит?

— Нет, — сказал я. — Потому что вы напишете так, как видите. А видите вы — правильно.

Он думал секунду.

— Это доверие, — сказал он.

— Это реализм, — поправил я. — Я не могу контролировать то, что вы пишете. Поэтому беспокойство бессмысленно.

— Но если бы могли контролировать — беспокоились бы?

Я думал.

— Нет, — сказал я. — Всё равно нет. Правда не требует защиты. Она стоит сама.

Зуев смотрел на меня долго.

— Вы говорите иногда вещи, которые я потом долго думаю, — сказал он.

— Это случайно.

— Нет, — сказал он. — Не случайно.

Встал. Убрал блокнот.

— Спокойной ночи, Ларин.

— Спокойной, Зуев.

На второй день в Глушково к нам пришли.

Я сидел у пруда — смотрел на лёд, тонкий ещё, прозрачный, трогал носком ботинка. Думал о том, что через месяц-полтора здесь будет нормальная зима. Морозы, снег. Немецкие части к русской зиме не готовы — я знал это. Это остановит их. Ненадолго, но остановит.

Три человека вышли из леса с севера. Советская форма, оружие — шли открыто, руки видны. Часовой их остановил, позвал Рудакова.

Рудаков позвал меня.

Один из троих говорил — остальные молчали. Говоривший — капитан, лет тридцати пяти, лицо серое, глаза запавшие. Он был из котла.

— Вышли трое суток назад, — говорил он. — Нас было девятнадцать. Шли лесом, немцы несколько раз обнаруживали, четверо убиты, остальные рассеяны.

— Откуда шли? — спросил я.

— От Вязьмы. Западнее.

— Какая часть?

— Сто тринадцатый стрелковый полк. — Он замолчал секунду. — Что от него осталось.

— Сто тринадцатый, — сказал я. — Это не сто двенадцатый?

Капитан поднял взгляд.

— Сто двенадцатый рядом стоял, — сказал он. — Знаете?

— Знаю человека оттуда, — сказал я. — Капустин. Майор. Не встречали?

Капитан думал.

— Капустин, — повторил он. — Слышал фамилию. В первые дни. Говорили, что его батальон держал дорогу восточнее.

— Держал — это значит, стоял?

— Значит, стоял и воевал, — сказал капитан. — Что потом — не знаю. Мы уходили западнее, пути разошлись.

Я кивнул.

— Спасибо.

— Он вам близкий? — спросил капитан.

— Командир, — сказал я. — Первый.

Капитан смотрел на меня.

— Хороший командир?

— Лучший из тех, кого я видел, — сказал я.

Капитан кивнул — медленно, как кивают люди, которые понимают, что это значит.

— Выйдет, — сказал он. — Хорошие выходят.

— Зуев то же самое говорил, — сказал я.

— Умный человек, ваш Зуев.

Огурцов нашёл меня у пруда после этого разговора.

Встал рядом, смотрел на лёд.

— Слышал, — сказал он.

— Слышал — что?

— Про Капустина. Что стоял и воевал.

— Слышал, — согласился я.

— Это хорошо, — сказал Огурцов. — Значит, не потерялся сразу.

— Это хорошо.

Мы стояли молча. Лёд на пруду был тонкий — если наступить, проломится. Это был плохой лёд, ненадёжный. Но к декабрю встанет нормально.

— Ларин, — сказал Огурцов.

— Да.

— Мы дальше куда?

— На восток, — сказал я. — К своим. Гришаев говорит, что в Можайске есть части — туда и идём.

— Далеко?

— Километров семьдесят.

— Снова лесом?

— Не всё, — сказал я. — Там восточнее открытее. Но немцев меньше — они растянуты, тылы не успевают за фронтом.

— Это хорошо?

— Для нас — да.

Огурцов думал.

— Ларин. Ты когда устаёшь?

Я посмотрел на него.

— Когда ты последний раз нормально спал? — продолжал он. — Я смотрю — ты всегда или ходишь, или думаешь, или пишешь. Ночью — полчаса, час. Потом снова.

— Привычка, — сказал я.

— Это нехорошая привычка.

— Может быть.

— Нехорошая точно, — сказал Огурцов. — Человек, который не спит, — делает ошибки.

— Пока не делаю.

— Пока, — подчеркнул он. — Ты сам говоришь это слово постоянно. Пока. Значит, понимаешь, что всё может измениться.

Я смотрел на него.

— Семён, — сказал я. — Ты следишь за мной.

— Слежу, — согласился он без смущения.

— Зачем?

— Потому что ты следишь за всеми нами, — сказал он. — Кто-то должен следить за тобой.

Я смотрел на него долго.

Огурцов стоял и смотрел на лёд — спокойно, как смотрят на что-то, что уже решено и объяснять больше нечего.

— Спасибо, Семён, — сказал я.

— Не за что, — сказал он. — Просто логично.

Вечером второго дня, перед выходом, ко мне подошёл Петров.

Он выглядел иначе, чем в начале. Не повзрослел — это неточное слово. Скорее — уплотнился. Как будто что-то внутри, что было рыхлым и неуверенным, теперь стало твёрдым. Не жёстким, а именно твёрдым — в хорошем смысле.

— Ларин.

— Да.

— Можно спросить?

— Спрашивай.

— Вы боитесь потерять кого-то из нас?

Я смотрел на него.

— Боюсь, — сказал я.

— Как это? — спросил он. Не с удивлением — с интересом. — Вы всегда такой спокойный.

— Спокойный снаружи, — сказал я. — Внутри — по-разному.

— И страх — внутри?

— Там же, где всё остальное.

Он думал.

— Я думал, что у вас страха нет, — сказал он. — Вы так работаете. Как будто точно знаете, что всё будет хорошо.

— Я не знаю, что всё будет хорошо, — сказал я. — Я знаю, что нужно делать. Это разные вещи.

— Большая разница?

— Огромная, — сказал я. — Тот, кто знает, что всё будет хорошо, — самонадеянный. Тот, кто знает, что делать, — профессионал.

Петров думал долго.

— Вы профессионал, — сказал он наконец. — Это я понял.

— Стараюсь, — сказал я.

— Нет, — сказал он. — Не стараетесь. Вы есть. Это разные вещи.

Я посмотрел на него. Восемнадцать лет, лопоухий, четыре месяца войны. Говорит точно — точнее, чем многие взрослые.

— Ты тоже станешь профессионалом, — сказал я.

— Когда?

— Уже