Отсюда и до победы! - Василий Обломов

зачем, ещё до того, как вошёл в блиндаж. Знал потому, что накануне вечером слышал, как Воронов говорил с кем-то по рации — негромко, но я разбирал слова. Говорил про фланги, про прорыв, про то, что связи с соседней дивизией нет уже сутки.

Связи нет сутки — это не технические проблемы. Это значит, что соседней дивизии либо нет, либо она уже не там, где была.

Я вошёл в блиндаж. Рудаков сидел над картой. Воронов стоял у стены — карандаш в руке, но не писал. Просто держал.

— Садись, — сказал Рудаков.

Я сел.

— Немцы прорвали фронт, — сказал он. — Два направления: севернее и южнее нас. Если они соединятся — мы в кольце.

— Когда соединятся? — спросил я.

— Воронов считает — сутки, может двое.

— Сутки, — сказал Воронов. — Скорее всего.

Я смотрел на карту. Видел то, что они видели — и то, чего они не видели. Видел контуры того, что произойдёт: Вязьмский котёл, операция «Тайфун», немецкие клинья, которые замкнутся быстро и жёстко.

— Где сейчас линия прорыва? — спросил я.

Воронов показал карандашом. Я смотрел: севернее нас прорыв был глубже, чем казалось по карте. Гораздо глубже.

— Это не сутки, — сказал я тихо.

— Что? — спросил Рудаков.

— Если они идут с той скоростью, с которой шли по шоссе — это не сутки. Меньше.

Рудаков смотрел на меня.

— Откуда знаешь скорость?

— Рейд, — сказал я. — Я видел колонны на шоссе. Такой темп движения — это быстрое наступление, без пауз.

— Значит, меньше суток.

— Значит — уходим сейчас, — сказал я.

Молчание.

Воронов опустил карандаш. Рудаков смотрел на карту. За стеной блиндажа был обычный утренний шум лагеря — голоса, котелки, чьи-то шаги.

— Приказа на отступление нет, — сказал Рудаков.

— Знаю.

— Самовольный отход — статья.

— Знаю.

— И всё равно говоришь — уходим.

— Да, — сказал я. — Потому что если подождём приказа — приказ придёт, когда кольцо уже замкнётся. А из кольца — другой разговор.

Рудаков смотрел на карту долго. Потом поднял взгляд.

— Воронов.

— Да.

— Твоё мнение.

— Ларин прав, — сказал Воронов. — По всем признакам — прав. Если ждём — рискуем оказаться внутри.

— Приказа нет.

— Приказа нет, — согласился Воронов. — Но инициатива командира в условиях нарушения связи — это устав. Если связи нет, приказа нет, обстановка меняется — командир действует по обстановке.

Рудаков молчал.

Я ждал. Понимал, что сейчас происходит: Рудаков взвешивает. С одной стороны — приказ № 270, самовольный отход, расстрельная статья. С другой — четыреста с лишним человек в кольце.

Это был тяжёлый выбор. Для любого командира — тяжёлый.

— Маршруты готовы? — спросил Рудаков наконец.

— Готовы, — сказал я.

— Люди знают?

— Основная группа проходила один раз, — сказал я. — Запомнили.

— Куда идём?

— Северный маршрут, — сказал я. — Там лес гуще, меньше дорог. Немецкие клинья идут по дорогам — в лесу их пока нет.

— Пока.

— Пока, — согласился я. — Но нам нужно несколько часов. За несколько часов уйдём достаточно.

Рудаков смотрел на меня. Потом на Воронова. Потом снова на карту.

— Выходим через час, — сказал он.

Час — это мало для батальона.

За час нужно собрать людей, объяснить, сформировать колонну, распределить что несут. Всё это Воронов делал быстро и правильно — я видел, как он работает в кризисной ситуации: без лишних слов, короткими командами, сам всё контролировал.

Я занимался своим: разведгруппа идёт авангардом, как всегда. Огурцов, Петров, Зуев, Мельник, Сашко. Шесть человек впереди колонны, метров на двести.

Петров подошёл, пока я проверял снаряжение.

— Уходим, — сказал он. Не вопрос.

— Уходим.

— Немцы близко?

— Ближе, чем хотелось бы, — сказал я.

Он кивнул. Поправил трёхлинейку на плече.

— Ларин.

— Да.

— Вы говорили — вытащите.

— Говорил.

— Это сейчас?

— Это сейчас, — сказал я. — Поэтому — слушаешь меня точно. Команды выполняешь без вопросов. Понял?

— Понял, — сказал он.

В голосе не было страха — было то, что я называл рабочим состоянием. Петров за три с лишним месяца научился этому: убирать страх на второй план, не потому что его нет, а потому что сейчас не время.

Хороший боец.

Вышли в начале восьмого утра.

Колонна растянулась на полкилометра — четыреста с лишним человек это неизбежно. Я вёл авангард, Рудаков шёл в середине с основными силами, Деревянко с отделением замыкал.

Лес принял нас быстро.

Первые два часа шли хорошо — лес густой, дорог нет, темп держали. Я шёл быстро, почти на пределе того, что колонна могла удержать. Не потому что паниковал — потому что считал. Если немецкие клинья идут с той скоростью, с которой я их видел на шоссе, то у нас есть окно. Небольшое, но есть.

Зуев шёл рядом — молча, что было для него непривычно.

Через час он всё же сказал:

— Ларин.

— Да.

— Вы знали, что это случится. Заранее.

— Предполагал, — сказал я.

— Нет, — сказал он тихо. — Знали. Я видел, как вы готовили маршруты. С каким запасом готовили. Как будто знали точно.

Я шёл и молчал.

— Я не требую объяснений, — сказал Зуев. — Я просто говорю, что вижу.

— Говорите, — сказал я.

— И то, что вижу — это правильно, — сказал он. — Что бы это ни означало.

Больше он не говорил.

Огурцов шёл с другой стороны. Слышал этот разговор — я понял по тому, как он чуть изменил шаг. Но ничего не сказал. Огурцов никогда не вмешивался в чужие разговоры без нужды.

На третьем часу марша — первая проблема.

Я услышал раньше, чем увидел: далеко слева, километра полтора, может два — двигатели. Много, нарастающий гул. Это были не грузовики — что-то тяжелее. Бронетехника.

Я поднял руку — стоп. Авангард встал.

Стоял и слушал полминуты. Гул нарастал — они шли примерно параллельно нам, чуть левее. Если не менять курс — разойдёмся. Если они свернут вправо — пересечёмся.

Я принял решение быстро.

— Правее, — сказал я Огурцову. — Уходим от звука.

— Насколько?

— На полкилометра, потом смотрим.

Огурцов кивнул, передал назад.

Мы сместились — через густой ельник, медленнее, зато дальше от звука. Гул нарастал ещё несколько минут, потом начал удаляться. Они шли левее, не сворачивали.

Разошлись.

Я выдохнул. Незаметно, для себя.

— Близко было, — сказал Огурцов.

— Близко, — согласился я.

— Они нас не слышали?

— В бронетехнике — нет, — сказал я. — Там шум такой, что своих не слышат.

— Повезло.

— Не повезло, — поправил я. — Я шёл лесом, а не дорогой. Поэтому — не повезло, а правильно выбрали маршрут.

Огурцов смотрел на меня.

— Ладно, — сказал он. — Правильно выбрали.

Рудаков вышел ко мне на привале.

Первый привал я назначил через три часа — пятнадцать минут, попить воды, не больше. Стоять долго нельзя было.