Двадцать два несчастья – 8 - Данияр Саматович Сугралинов

Ахметовна расцеловала Анну, потом завернула мне в фольгу кусок свежеиспеченного хлеба и две крупные виноградные грозди, ибо гостей с пустыми руками не отпускают, и легонько пожала мне руку обеими ладонями, не спеша отпускать. Я осторожно высвободился, пока модуль соматической ретроспекции не решил включиться повторно.

— Приводи его, Анечка, — сказала она, после чего посмотрела на меня, приобняла и тихо сказала: — Спасибо, Сережа. Давно у нас не было такого по-настоящему интересного и глубокого человека.

Лев Аронович протянул мне визитку.

— Когда будете в Казани — звоните, Сергей. Мне есть что вам показать. Обещаю вас изрядно удивить.

Мы с Анной вышли на площадку и начали спускаться. За нами вышел Грачик, потоптался на верхней ступеньке, переложил платок из кармана в карман.

— Вы приходите, — тихо сказал он нам вслед и застенчиво улыбнулся. — Я в следующий раз Бабаджаняна сыграю. Вам понравится.

Пролетом ниже я остановился и оглянулся. Маленькая Аза Ахметовна стояла в дверном проеме, и квартира-музей светилась у нее за спиной теплым желтым светом. Запах свежеиспеченного хлеба просочился из ее квартиры, и теперь весь подъезд вкусно благоухал. Грачик и Лев Аронович были рядом с ней на площадке, а Оксана, прислонившись к перилам, навела на нас «Зенит» и щелкнула.

— И не жалко тебе пленку? — крикнула Анна снизу.

— На тебя — нет, — ответила Оксана и, хихикнув, добавила: — На твоего Сережу — посмотрим.

Мы продолжили спускаться, и пока ноги несли меня вниз по широким ступеням, голова была наверху, у двери Азы Ахметовны. Я закрыл глаза на секунду и снова увидел то, что показал мне модуль соматической ретроспекции при рукопожатии: перелом, микроинфаркт, артрит от того, что бесконечно шила, натягивала, грунтовала… Тот, кто ее толкнул, был, видимо, муж. Тот самый муж, который «рисовал декорации, как другие пишут стихи — по ночам, в одиночестве и с бутылкой». Юрочка. «Ю. Р.» на эскизах. Покойный муж, гений с бутылкой и абьюзер с тяжелой рукой.

А самое скверное — то, о чем она даже не догадывается: рубец на передней стенке левого желудочка. Старый инфаркт, перенесенный на ногах — лет восемь, может, десять назад. Тогда это выглядело как слабость, переутомление, как «само пройдет». И прошло. Почти.

Но только не для сердца, потому что мышца не восстановилась — на ее месте теперь плотная, немая ткань, которая не сокращается. Такой рубец не исчезает, он остается — и с каждым годом делает сердце чуть менее надежным.

Надо бы сказать, ведь есть варианты как не дать сердцу ломаться дальше. Но как? «Аза Ахметовна, я тут подержал вас за руку и теперь знаю, что вашему сердцу срочно нужен кардиолог»? Нет, так не пойдет. Но и молчать тоже нельзя.

Я пока не придумал. Но придумаю. В крайнем случае объясню Ане, а та найдет слова, убедит.

Когда мы вышли из подъезда, на улице валил крупный, мокрый и густой снег. Анна взяла меня под руку, и мы пошли молча. Где-то хлопнула дверь подъезда. Проехало такси, медленно, с включенным радио — из окна донеслось «…прогноз на завтра — минус четырнадцать…» — и скрылось, забрав с собой прогноз. Памятник в скверике был весь белый — словно теперь его всего зачем-то щедро посолили крупнозернистой солью.

— Ты их покорил, — констатировала Анна, не глядя на меня.

— Я не старался.

— Вот именно.

Мы помолчали, и некоторое время были слышны только наши шаги по снегу.

— Артем — это моя ошибка, Сережа, — пояснила она. — Которая тянулась слишком долго.

— Я не спрашивал.

— Поэтому и говорю, — вздохнула она. — Я бы не стала объяснять, если бы ты спросил. Извини, я… я и правда надеялась, что он там будет. Думала, увидит тебя, поймет, что все давно кончено, и угомонится.

Вот это я понимал. С женщинами часто работает только то, чего от них не ждешь. Требуешь — закрывается, а промолчишь — расскажет сама.

Когда мы свернули за угол, я вдруг увидел парня лет двадцати, который лежал лицом вниз на тротуаре с ногами на проезжей части. Снег уже припорошил спину и затылок.

Аня смотрела в другую сторону и его не заметила, а я остановился, сказав:

— Подожди, Ань. Тут человеку плохо, кажется.

Присев на корточки, я осторожно перевернул его на бок. Живой — парень замычал, дыхнул перегаром, но дышал ровно, пульс нормальный. Я согнул ему верхнюю ногу в колене, подложил его же руку под щеку — устойчивое боковое, чтобы не захлебнулся, — и стащил ноги с проезжей части.

— Ты всегда так делаешь? — спросила Анна.

Она стояла в двух шагах, прижимая воротник пальто к горлу, и смотрела на меня как-то недоверчиво, мол, подсудимый, хватит ваньку валять и изображать из себя святого.

— Ань, он лицом вниз лежал, — сказал я, поднимаясь и отряхивая колени. — Если так оставить, даже если не замерзнет, может захлебнуться. Тут дел всего на минуту.

Я проверил его карманы, нашел телефон — экран не заблокирован, последний вызов «Мама». Нажал, выслушал два гудка, после чего сразу же ответили:

— Алло? Ринатик?

— Здравствуйте, ваш сын спит на углу Пушкина и Островского, на тротуаре. Заберите его, пожалуйста, и положите на бок.

— Ой, господи… — Голос в трубке дрогнул, но тут же окреп: — Опять. Спасибо вам. Мы уже выезжаем. А вы кто?

— Прохожий, — сказал я и дал отбой.

Положив телефон ему в нагрудный карман, я встал, отряхнул колени. Анна загадочно на меня посмотрела, и что-то в ее лице снова изменилось — не знаю, что именно, но, когда она снова взяла меня под руку, хватка была другая. Какая-то более хозяйская, что ли. Я же решил, что в эмпатический модуль заглядывать не буду, хватит. А то никакой интриги.

— У тебя колени мокрые, Сережа! — обвиняющим тоном сказала она.

— Переживу.

— Знаю, просто констатирую, — сказала она, одновременно кому-то звоня. Когда дозвонилась, отчеканила в трубку казенным голосом: — Угол Пушкина-Островского, на тротуаре лежит мужчина, сильно пьян, не реагирует. На улице холодно, может замерзнуть.

Спрятав телефон в карман, прокомментировала:

— Так надежнее.

Родители Рината все же приехали быстрее патрульных. Мы не стали с ними говорить, лишь убедились, что все в порядке, они его забирают, а затем пошли к Ане.

У подъезда она достала ключи, открыла дверь, и мы поднялись по лестнице и вошли