Двадцать два несчастья – 7 - А. Фонд

На мгновение показалось, что свет стал глуше. Нахмурившись, поднял голову — операционная лампа горела, но свет от нее почему-то шел неровный и желтоватый, как от керосинки. Пальцы в перчатках ощущали влагу кожи под ними, хотя латекс двойной и этого чувства быть не должно: я отчетливо различал бархатистую фактуру надрезанного эпидермиса так, будто работал голыми руками. Пахло тоже странно, не хлоргексидином и не спиртом, а чем-то земляным, травяным, с горьковатым привкусом на языке, который появляется, когда разжевываешь стебель полыни.

Внутри, там, где должен был лежать безоар, пальцы нащупали что-то гладкое и очень холодное, совсем не похожее на спрессованный комок шерсти и растительных волокон. Я вытащил на свет плоский речной камень, тяжелый для своего размера, перевязанный пучком сухих трав и тонкой красной нитью. Он слабо светился и мерцал.

— Что это? — не сдержался я от удивления, но никто не ответил.

Подняв голову, я увидел, что Лариса куда-то отошла, а Николай Борисович почему-то встал у стены и неотрывно смотрит на нее. Откуда-то издалека раздался тревожный писк.

Вдруг под ногами что-то мерзко хлюпнуло. Удивившись, я опустил взгляд — кафель потемнел и прямо на глазах стал набухать влагой, а из швов между плитками пробивался мелкий живой мох, который делался все гуще и гуще. Операционная лампа над головой начала со скрипом раскачиваться, хотя сквозняка здесь даже теоретически быть не могло. В ее неясном мерцающем свете стены отодвинулись, а за ними стояли не коридоры моркинской больницы, а темные стволы, сомкнутые так плотно, что между ними, казалось, невозможно было протиснуться.

Настасья Прохоровна лежала на том же столе, который вдруг стал значительно ниже, и халат на ней сменился некрашеным холщовым рубищем, а босые ступни свешивались с края. Она смотрела на меня снизу вверх широко открытыми глазами, хотя секунду назад была под наркозом, и говорила что-то на марийском — напевно и негромко, будто просила.

За моей спиной кто-то тяжело, с влажным присвистом дышал. Я резко обернулся и увидел высокую фигуру с длинными рыжеватыми космами, закинутыми за спину. Она стояла там, где только что был аппарат Николая Борисовича, и шагнула ко мне.

Машинально опустив взгляд, я увидел ее грязные, широкие ступни, густо покрытые рыжеватой спутанной шерстью, причем вывернутые пятками вперед, так что пальцы смотрели назад. «Голеностоп так не работает», — подумал я совершенно отчетливо, и в ту же секунду фигура наклонилась ко мне, обдав теплым кислым дыханием.

Я судорожно отступил, камень в моей руке дернулся, красная нить натянулась… и лопнула.

В тот же момент меня с силой выдернуло из сна.

Руки сами взлетели к лицу, как бывает, когда падаешь, и я осознал, что нахожусь в доме Анатолия в Морках, в своей постели. Ошарашенно огляделся, посмотрел на часы — время было шесть утра, в комнате — темень, подушка намокла от пота, а будильник на тумбочке надрывался, наверное, уже не первую минуту.

Первые несколько секунд я не мог пошевелить ногами, как если бы щиколотки еще кто-то держал, и, хотя рассудком понимал, что это обычный сонный паралич, который встречается у каждого пятого взрослого и не значит ровным счетом ничего, тело об этом не знало. Сердце стучало, как бешеное, а во рту стоял железистый привкус, и, проведя языком по внутренней стороне щеки, я нащупал жгучую ранку от прикуса.

Резко сев, я потер лицо обеими ладонями и прислушался к пульсу — не меньше сотни, судя по толчкам в висках. Тахикардия была вполне реальной, а вот все остальное… просто кошмар.

Самое интересное, что на резкий звук будильника ни Валера, ни Пивасик не отреагировали и продолжали спать.

Чтобы избавиться от липких сновидений, после всех утренних ритуалов я решил сходить на полноценную пробежку. Ежедневные зарядки, комплекс упражнений (разного рода мини-активности от приседаний до отжиманий от стола или стены, а также полуподтягивания на турнике за сараем) — все это помогало поддерживать рекомендуемый уровень активности, но пробежки с переездом в Морки отошли на второй план, потому что я здесь очень много ходил пешком. Обходы, маршрут Чукша-Морки через лес, всего этого вполне хватало. Но теперь, с появлением машины…

В общем, я побежал. Утро было морозным, градусов пять ниже нуля, и пар изо рта тут же оседал на бровях. Морки еще спали, только у автостанции тетка в ватнике подметала крыльцо магазина и, завидев меня, застыла с метлой наперевес, провожая взглядом, в котором читалось что-то вроде: «Добухался!» Натянув капюшон до носа, на глазах у нее и у двух бродячих собак, увязавшихся за мной от перекрестка, я пробегал минут тридцать, пока весь не пропотел и не задохнулся, и даже тогда продолжил идти быстрым шагом.

И все это время я продолжал думать. Обычно кошмары выветриваются из головы сразу, но последний… Я все больше верил, что Настасья Прохоровна не просто очередной пациент, и что ее спасение очень важно не только для ее семьи, но и для меня самого.

Так что в голове я снова мысленно проходил все этапы операции: верхнесрединная лапаротомия, вскрытие брюшной полости, осмотр желудка, гастротомия, извлечение, ревизия слизистой, ушивание, контроль герметичности, дренаж, послойное закрытие. Каждый этап для меня был как станция на маршруте, который я теперь мог преодолеть на автопилоте. Впрочем, автопилот представлялся роскошью, которую я не мог себе позволить. Из-за возраста Настасьи Прохоровны любая ошибка могла стать последней.

Весь в своих мыслях, я вернулся домой, облился, обтерся, оделся, накормил непривычно тихих и каких-то словно вялых питомцев и ушел на работу.

— Баб не видел я года четыре, только мне наконец повезло… — провожал меня плачевный, нараспев крик Пивасика, и я с удивлением, уже когда отошел от дома метров на двадцать, осознал, что это были слова Юза Алешковского.

К восьми я уже был в больнице и сразу направился в палату Настасьи Прохоровны.

Утренние показатели, к счастью, порадовали: калий подтянулся — пусть и не до идеала, но оперировать можно. Пульс восемьдесят шесть, давление сто на шестьдесят пять. Ночь, по словам дежурной медсестры, прошла спокойно: бабушка спала, зонд не трогала, инфузия шла без перебоев.

Николай Борисович появился в ординаторской ровно в половине девятого — педантичный, невозмутимый, с аккуратно подстриженными усами и чашкой чая, от которой шел мятный пар.

Мы обменялись приветствиями, после чего, сев напротив меня, он