Петля - Олег Дмитриев

А я не мог сделать ничего. Ни встать, ни обнять их, ни объяснить, что со мной. Ни им, ни себе. В моей жизни никогда не было столько счастья разом. Именно мне — и так много.

— Бать, ты чего⁈ — сын подлетел под рукой мамы, правой рукой тут же скользнув к шее под челюстью и положив два пальца на сонную артерию, а левой обхватив запястье.

Он поступал в Первый Мед, на доктора. И в том, что он точно поступит, моих и Стасовых заслуг не было. Ну, может, кроме какой-то административно-бюрократической хреноты. Но он об этом никогда не узнает. Зачем?

— Что с рукой, пап? Дед, неси перекись и бинт! — ох, а голосок-то в деда, ты смотри. А раньше, бывало, то тянул по-пижонски, молодёжно-манерно, то через губу говорил, вроде как одолжение делал. Молодость, куда деваться, сам таким был, да кабы не хуже ещё.

— Так, ша! — вернулась ко мне способность говорить. И дышать. — Отставить перекись и бинт. Мама, вставай, береги колени, Петя, помоги бабушке. Ставим чайник. Надо бы кофе попить срочно.

— С коньяком? — эту шутку папа знал. Он её, кажется, и придумал.

— Без! — привычно-решительно отрубил я.

— Без коньяку? — будто бы даже огорчился он, продолжая семейную хохму, которую знали отлично и его жена, и внук.

— Без кофе!

Мы сидели за столом на кухне, под большим жёлтым абажуром. С которого мама раз в две недели всегда снимала тканый чехол и стирала его, в раковине, руками, с коричневым хозяйственным мылом. Как и когда он сменялся на новый, я никогда в жизни не задумывался и не замечал. Я много о чём не задумывался и много чего не замечал. Раньше. Сейчас уже значительно меньше. А начал давно. Как сейчас помню красное лицо соседки тёти Клавы, у которой наивный сероглазый Мишутка спросил: «А почему у вас абажур такой грязный и засаленный? У вас мыла что ли нету?». И неловкость, что предсказуемо возникла, вызванная этим вопросом младенца. Хоть мне и было тогда, кажется, лет восемь уже. Мама потом научила: если видишь, что где-то что-то не так — сперва спроси у меня или папы, но аккуратно, так, чтобы никто не слышал. Я долго возмущался: а чего молчать-то? Они живут, как в хлеву, а мне — стесняйся⁈ Но мама, а следом и папа, объяснили смысл народной мудрости об актуальности своего устава в чужих монастырях. И о том, что все люди разные, но все зачем-то нужны Боженьке.

Про Боженьку у меня с самого детства были вопросы, много. Ответов мало было, зато вопросов — хоть косой коси. Ничего, в принципе, с тех пор и не поменялось. Кроме того, что деревья стали ниже, двери — не такими тугими и страшными, а некоторые Мишутки научились менять прошлое. Ну, с кем не бывает?.. Да ни с кем.

Об этом я думал, но как-то фоново, опосредованно, сидя за столом. С сыном, мамой и папой. Которых я давно похоронил.

— Ты начни уж с чего-нибудь, Миш, — настойчиво попросил отец. — А то говорят всякое. То ты к колдуну какому-то языческому в республику Марий Эл ездил, то доли в бизнесе переписываешь.

Ого, похвальная осведомлённость. А вот фонетика та самая, привычная: «бизнес» он говорил через «Е».

Мама тем временем настойчиво совала Петьке пузырьки с йодом и зелёнкой, по очереди. Тот вежливо их принимал и ставил рядом с собой на край стола. Там и ватных палочек уже набралось с пяток. А я продолжал время от времени слизывать капли крови с прокушенной правой руки. Зализывая раны. И кровь уже почти не текла.

— Да что за муха тебя укусила, сын? При́кус уж больно знакомый… — не выдержал папа.

Да, чуть выведенные вперёд нижние челюсти у нас с ним были совершенно одинаковыми. И у Петьки. Но ортодонтам мы друг друга не показывали. Фамильный при́кус, как и семейные шутки, был неотъемлемой частью Петелиных.

Я посмотрел на правую кисть, где капельки над прокушенной кожей были уже не ярко-алыми, а просто красными, с желтоватым ободками сукровицы по краям. И слизнул последние. Так «лечить» некритичные повреждения меня учил папа. Народная мудрость, освящённая веками, как «попи́сать на ранку» или «помазать осиный укус серой из уха». И точно так же помогало. Ну, если верить, конечно. Я верил.

— Так, к делу — значит, к делу, — выдохнул я. И провёл ладонями по лицу. Будто в последний раз проверяя, не пропадут ли родители от этого жеста.

Когда пальцы перестали перекрывать обзор, за ними были мама и папа. Такие разные, но ставшие за все эти годы такими похожими друг на друга. И тревога у них в глазах была совершенно одинаковая. За дитятко. Которое разменяло пятый десяток. И воскресило их из мёртвых.

— Пугаешь, Миш. Даже для тебя, слишком долго думаешь, — напряжённо начал было папа.

— Всё-всё-всё, Миша проснулся и собирается в школу — поднял я ладони. — Как говорится: «Если не знаешь, с чего начать — начни с начала». Вот я и начну. Кстати, что там с кофе?

Отец поднялся, шагнул к одному из верхних ящиков, открыл и вынул початую бутылку коньяку. «Двин», кстати, не «три звёздочки», и даже не «пять».

— Ну, по граммульке-то можно, наверное, и детям? — уточнил он не то у меня, не то у себя, наливая и Петьке.

— Детям до восемнадцати — строго воспрещается. Потом — путь пьют ради Христа на здоровье. — ответил я. А мама неожиданно перекрестилась.

Рюмки были те самые, хрустальные, на ножках, с узором'ромбиками'. Их, если обе памяти не врали мне хором, подарили родителям на новоселье в Бежецке. Там был целый комплект: маленькие, побольше, большие, в какие мне наливали на праздниках лимонад или компот. Но те — без ножек, обычные, стопками-стаканчиками. И вот эти, ажурные, лёгкие. На традиционные коньячные бокалы не похожие ничуть. Возможно, употребление благородных напитков из подобной тары не встретило бы одобрения у знатоков. Но мы не были даже любителями, нам было можно.

Виноградное тепло потекло по горлу, растворяясь в каждой попутной клетке. Портить это ощущение словами не хотелось ни капли. Но было нужно. Опять это «надо»…

— Если вкратце: мы с Алинкой разводимся. Говорить о подробностях я не хочу и не буду. Мне жаль, если я вас огорчил или расстроил, но увы. — я опять не придумал ничего умнее, чем ляпнуть всю правду разом.

Мама ахнула и прижала ладони к губам. А дед и внук с совершенно одинаковым видом покачивали рюмками, стоявшими на