Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

отвернул рукав, и под обведёнными маркером кружками всё было сказано без слов. В первой точке, там, где я ввёл её собственную кровь, набух тугой багрово-лиловый очаг с пятак величиной, плотный, воспалённый, явно болезненный, даже сквозь наркоз девочка чуть дёрнула рукой, стоило мне его коснуться. А во второй точке, где сидел физраствор, кожа была чистой. Бледная, ровная, нетронутая кожа.

Соль и вода не сделали ничего. А капля её собственной крови взорвалась под кожей воспалением.

— Гарднер — Даймонд, — сказал я вслух, в пустую палату, и сам услышал, как в голосе нет ни торжества, одно тяжёлое облегчение. — Здравствуй, родимый. Вот ты и сознался.

Монитор над кроватью держал сатурацию девяносто семь. За ночь вориконазол сделал своё, кровь в лёгких унялась, по дренажу из трубки шла уже почти чистая мокрота, без крови. Девочка выправлялась. Медленно, но верно, она уходила от того края, к которому я сам её вечером и подтолкнул.

К семи в палату подтянулась моя ночная гвардия, помятая, недоспавшая, с отпечатками кресельной обивки на щеках. Семён, Зиновьева, Грач. Следом, на ходу прихлёбывая из бумажного стакана, ввалился Тарасов. Он подошёл к кровати, кинул взгляд на монитор, на дренаж, удовлетворённо хмыкнул, и тут я молча отвернул Марии рукав.

В палате повисло молчание, какое наступает, когда люди, разом видят ответ.

Тарасов наклонился над предплечьем. Долго разглядывал багровый, налитой очаг в первой точке. Перевёл глаза на вторую, чистую, где сидел физраствор. Снова на первую. Тронул кончиком пальца лиловую припухлость, и спящая девочка слабо дёрнула рукой даже сквозь наркоз.

— Соль не дала ничего, — сказал я. — Её собственная кровь дала вот это. Гарднер — Даймонд. Аллергия на саму себя.

Тарасов выпрямился.

— Да ладно! Доказано, — сказал он, и это в его устах было высшей наградой. — Чёрт бы побрал этого вашего Хикама с его зоопарком. Две болезни в одной девчонке. Я бы в жизни не сложил, — он покачал головой и посмотрел на меня почти с обидой. — А вы сложили. По бреду про огонь от иглы.

— Это не я сложил, — я кивнул на Лену. — Это Лена принесла. Я только услышал.

Лена вскинула на меня глаза, удивленная, будто не ждала, что её вообще заметят, и на ее бледном лице на миг проступило что-то живое, прежнее. Потом она опять ушла в себя, в ту свою муть, из которой не выныривала с самой ночи контакта.

Грач стоял над синяком и смотрел на него, как на собственную ошибку, обведенную красным. Я знал этот взгляд. Я сам так смотрел вчера на банку с преднизолоном.

— Денис, — сказал я негромко. — Запиши себе на будущее. Не диагноз. Урок. Самый красивый ответ, который сходится сам с собой, но не сходится с пациентом, всегда враньё. Сколько бы цифр под ним ни стояло. Тело главнее таблицы. Всегда.

Он кивнул, не отрывая глаз от лилового пятна. Что-то он там для себя складывал, своё, и я не стал лезть.

Айла на плече зевнула во всю свою маленькую пасть и проворчала мне в ухо, что двуногие зачем-то всю ночь не спали ради того, чтобы наутро уставиться на синяк, который и так был ясен ей ещё с вечера. Я не стал спорить. Спорить с духом, который видит чужую кровь насквозь, дело гиблое.

Я вышел в холл уже к восьми, когда больница просыпалась и гремела каталками. Вышел просто выпить кофе из автомата, а не той бурды из ординаторской, и нос к носу столкнулся с делегацией в чёрном.

Они были те самые. Дородная настоятельница, заполнившая собой добрую половину диванчика для посетителей, и две молодые сестры по бокам, бледные, поджатые, с одинаково постным выражением. Караулили с раннего утра. Коровин маячил поодаль, у стены, со скрещёнными на груди руками, не спуская с гостий глаз, как сторожевой пёс, которому велели не пускать без разрешения.

Настоятельница поднялась мне навстречу, и по лицу её я прочёл, зачем они пришли. Не навестить. Узнать, отмучилась ли уже грешница, чтоб со спокойной совестью вычеркнуть её из списков обители.

— Ну что, лекарь? — сказала она, и в голосе её звенел загодя припасённый вызов. — Доказал тебе Господь Свою кару? Или ты всё ещё думаешь, что земными мазями да трубками своими можно отмолить то, что идёт свыше?

Я отхлебнул горячий кофе. Самое то после бессонной ночи.

— Доказал, — сказал я. — Доказала тонкая игла и капля её собственной крови. Только Господь тут ни при чём, матушка. Есть болезнь. У неё длинное некрасивое имя, синдром Гарднера — Даймонда, но суть простая. У вашей послушницы аллергия на собственную кровь. Её тело сходит с ума от своих же клеток и потому изводит само себя, рвётся изнутри там, где кровь подходит к коже ближе всего. На ладонях. На ступнях. Никаких знаков. Никакого неба.

Молодые сёстры переглянулись и стали часто креститься. Настоятельница поджала губы.

— Складно врёшь, — процедила она. — А отчего же оно с ней приключилось, это твоё хитрое слово? С чего у девки кровь взбесилась? Не с грехов ли?

— Хотите знать, с чего? — Я поставил стакан на стойку регистратуры, шагнул к ней ближе, и заговорил тихо. — Эта болезнь, матушка, запускается одним. И вы к этому причастны!

Глава 14

Сёстры продолжали смотреть на меня изумленными глазами.

— Тяжёлым, ломающим человека страхом, — продолжил я. — Долгим, безысходным ужасом, от которого некуда деться. А теперь сами и ответьте. Чего до смерти боялась ваша послушница? Кого она боялась так, что простаивала ночи на коленях в холодной келье, до крови и обмороков? Она боялась пострига. Боялась навсегда, на всю жизнь, отрезать себе всё, кроме ваших стен. И не смела сказать об этом вслух, потому что вы все, объявили этот страх грехом. Вы загнали ребёнку ужас поглубже, и заперли. Тело, которому некуда было деть этот ужас, начало рвать само себя.

В холле стало тихо. Девочка-администратор за стойкой замерла над журналом. Коровин у стены не шевелился.

— Так что если в этой истории и есть чей-то грех, — закончил я, — то он не на ней. Поищите ближе. В зеркале.

Настоятельница открыла рот. Закрыла. Краска сошла с её щёк, оставив их серыми. Она искала ответ, про маловерие и про гордыню, и не находила, потому что я говорил с ней не на языке неба, а на языке тела, а этого языка она не понимала.

— Богохульник, — выдавила она наконец, но уже без прежнего грома, тихо, скорее для себя. — Идемте, сестры.

Они потянулись к выходу, мелко крестясь и