Этногенез-1 - Юрий Бурносов

Вот оно, значит, что, думаю. Это деревья трещат, верхушки которых наш планер, как пилой, срезает. А если где-нибудь впереди прогалина? А если какая-нибудь толстая ветка пробьет фанерный пол «Рот Фронта»?

Но виду не подаю, сижу на попе ровно.

На все, думаю, судьба. Подо Ржевом не помер — ну и здесь Господь упасет.

И упас. Проскрипели мы еще по деревьям немного — и остановились. Пилот из кабины своей вылез, зашел к нам.

— Мы, — говорит, — висим на уровне двадцати метров над землей на верхушках сосен. Выбирайтесь через задний люк по одному, для спуска используйте крючья. В хвосте не толпиться, иначе планер потеряет равновесие и может упасть на землю. Все ясно? Тогда начинайте!

Первым, как обычно, Шибанов полез. Только он из планера выбрался, как «Рот Фронт» наш подозрительно накренился и что-то под ним страшно заскрипело. Пилот кричит:

— Один человек в хвост! Быстро!

Ну, моя очередь и так следующая. Пошел к люку. Иду, а пол под ногами качается — туда-сюда, как качели детские. Вытащил из вещмешка крючья и кое-как вылез из планера.

Когда уже на сосне висел, смотрю — «Рот Фронт»-то на соплях держится. Одно крыло вот-вот соскользнет. Кричу им:

— На правый борт перейдите! На правый!

Они, вроде, услышали. Планер качнулся и уперся правым крылом в развилку могучей сосны. Все же поспокойнее.

Ползу вниз, весь уже, конечно, в смоле и иголках. Вижу — за мной пилот вылезает. И только он вылез, планер на левый бок — хрясь! И пилота какой-то хреновиной, подвешенной под фюзеляжем — по башке. Его, конечно, шлем выручил — если бы не шлем, голова бы у него сразу треснула. А так он просто разжал руки и свалился, как кукла тряпичная, на толстую ветку метрах в пяти ниже меня.

Я быстро к нему спустился, смотрю — дышит, хотя и слабо. Глаза закрыты, изо рта кровь идет. Тут мне сверху командир кричит:

— Что смотришь, старшина? Пристегивай его к себе карабином!

И точно, думаю, у меня же на поясе специальные крючки. Присмотрелся, нашел у него такие же. Щелк, щелк — пристегнул его, прижал к себе, как девушку на танцах, и опять спускаюсь. Только на этот раз спускаться мне в два раза тяжелее, и каждую секунду я думаю, что сейчас вот сорвусь и грохнусь оземь — да не один, а с пилотом.

Но обошлось. Добрался до земли и повалился в мох. Капитан мне помог пилота отстегнуть — он вроде глаза открыл, губами шевелит, но как рыба — ничего не слышно.

Я припоминаю, что нам Катерина на занятиях рассказывала, стаскиваю гимнастерку, делаю из нее валик и под голову ему засовываю. Хуже всего, конечно, если он позвоночник сломал, но тогда бы у него ноги вряд ли шевелились, а они подергиваются, как у собаки, которая во сне бежит.

Тут сверху спускается командир. Быстро так, по-деловому, осматривает пилота и, вижу, губы у него сжимаются плотно-плотно. А это верный признак, что дела неважнец. Жора вообще не из тех, которые свои мысли напоказ выставляют, но если к нему долго приглядываться, то можно заметить, что на некоторые вещи он по-особому реагирует. А я приглядывался, тем более, что он сам нас этому и учил — наука эта называется физиогномика.

— Что, — спрашиваю, — все хреново?

— Бывает, — говорит, — и хреновей, но довольно редко. Надо его срочно отсюда эвакуировать и в госпиталь, иначе загнется наш пилот в течение двадцати четырех часов. А у нас четыре часа на все про все, и оставаться здесь мы не можем по условиям поставленной перед нами задачи.

Я смотрю на него и вижу, что он не шутит.

— Задание-то учебное, — говорю. — А мужик спиной всерьез приложился. Может, все-таки в госпиталь его, а задание — потом?

— Не получится, — отвечает. — Бросать его здесь, мы, ясное дело, не будем, но и в госпиталь не потащим.

— С собой, что ли, возьмем? — Шибанов спрашивает.

Тут к нам Николаич присоединился. Он-то по деревьям ловко лазает, что твоя обезьяна. Легкий и цепкий — чего еще надо.

— Значит, так, — говорит командир. — Будь мы нормальной диверсионной группой, у нас было бы два варианта действий. Первый — вызвать помощь по рации, нарушая тем самым режим радиомолчания. Вероятнее всего, за пилотом бы прилетели, но и нас после такой цыганочки с выходом немцы взяли бы за жабры очень быстро. Второй — облегчить раненому страдания и избежать его возможного попадания в плен.

— Это как? — спрашиваю. — Добить его, что ли?

Товарищ Жора смотрит на меня своими черными глазами, и у меня от этого взгляда натурально мороз по коже.

— Не забывайте, старшина, что раненый, возможно, находится в сознании и слышит нас. Так что выбирайте, пожалуйста, выражения.

И тут Николаич, светлая голова, вдруг как ляпнет:

— Но у нас же Катя есть! Может, она не только кровь умеет останавливать?

Командир поворачивается к нему и одобрительно кивает.

— Я не случайно сказал — будь мы нормальной диверсионной группой. Но мы группа необычная. У каждого из вас — ну, кроме Льва Николаевича — есть исключительные особенности. И забывать о них глупо. Старшина, думаете, я просто так приказал вам пристегнуться карабинами к поясу пилота?

Ну, я молчу. Не люблю я обсуждать эту тему. Хотя, если по правде, ребята, которых я на фронте из-под огня выносил, действительно живы оставались.

— Так что ждем Катерину, — подводит итог командир. — А дальше действуем в зависимости от того, сколько времени ей потребуется, чтобы вылечить нашего пилота.

А Катерина, как назло, задерживается. То есть она лезет, конечно, но так медленно, как будто вообще первый раз в жизни на дереве оказалась (так оно, кстати, и было — это уж она мне потом по секрету призналась). И мы ее все ждем, а пилот, как назло, начинает кровью харкать, и кажется, что промедли она еще чуточку, он прямо тут концы и отдаст.

Но вот спустилась, наконец, Катерина, и товарищ Жора ей без всяких предисловий приказывает:

— Сержант Серебрякова, приступайте к выполнению обязанностей. Обследуйте раненого и примите все меры для его скорейшего лечения.

— Есть, — отвечает Катерина, — приступить к выполнению.

Повозилась с пилотом, приподняла ему голову, пульс пощупала, потом исподнее на нем задрала и говорит:

— Переверните его на живот.

Ну, мы с Николаичем осторожно так переворачиваем, а он как начнет криком кричать! Командир ему тут же какую-то тряпочку к носу — раз — и пилот сразу же