700 дней капитана Хренова. Часть 1 - Алексей Хренов

Топливные склады вспыхивали коротко и зло, ремонтные ангары оседали, стоянки самолётов превращались в дымящиеся пятна.

Над ними, выше, шёл бой. Рваная, злая свалка. Видимо, дежурное звено всё-таки успело взлететь и теперь изо всех сил рвалось к бомбардировщикам. Истребители метались, пикировали, вываливались из виражей, вспарывали воздух короткими очередями.

— Здрасьте, девочки, приехали! — подумал наш попаданец.

— Второй, уходим вниз, — произнёс Лёха на удивление спокойным и деловым голосом. — Снижаемся и идём на предельно малой. Ловим на выходе из пикирования, снизу. По очереди. И сразу — в правый вираж и новый заход от земли.

Наш товарищ подумал и добавил:

— И давай на этот раз без геройства.

Он не стал уточнять, что «геройство» сегодня закончится очень быстро и очень плохо. Роже подтвердил, что понял.

Лёха толкнул ручку вперёд, и его новенький «Девуатин» послушно клюнул носом, прижимаясь к земле.

Глава 19

Шестьдесят огурцов вопреки инструкции

10 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Выровняв самолёт на высоте трёхсот метров, Лёха впился глазами в приближающуюся гигантскую карусель, совершенно неосознанно напевая привязавшуюся вдруг присказку:

— Всё будет так, как мы хотим. На случай всяких бед

— Есть пулемёт у нас «Максим». У них «Максима» нет.

На этой высоте сначала исчезла красота, а затем исчезла и картинка пейзажа, превратившись в быстро несущиеся навстречу серо-зелёные пятна полей и лесов, которые уже не складывались ни в деревни, ни в дороги, ни в реки, а сливались в сплошную дрожащую мозаику, лишённую формы и смысла.

Остались только скорость, ощущение направление и, опасение, что неверное движение может стать заключительным. Лёха чувствовал самолёт спиной, затылком и главное задницей — «пятьсот двадцатый» шёл ровно и уверенно, как хороший нож в руке мясника.

Наш герой порадовался пинку от командира перед вылетом насчёт шампанского и решил, по старой родной логике, что пивом водку не испортишь, а хорошим шампанским — тем более. Лёха без долгих раздумий припахал Роже и затащил на борт транспортника аж четыре ящика приличного, не стыдного «шампуня», и, как выяснилось, сделал это с редким тактическим чутьём. В Тулузе снабженцы, механики, начальники смен, инженеры и даже угрюмые оружейники внезапно обрели живость во взгляде и готовность помогать ближнему, разве что не выстраиваясь в очередь, чтобы оказаться хоть чем-нибудь полезными и получить свою долю шипучего счастья. Самолёты вылизали настолько, насколько вообще возможно бедламе военного завода, работающего в чрезвычайном режиме.

Вообще-то самолёты с завода выходили пустыми, без единого снаряда, и так было заведено испокон веков, но для героев со страниц «Пари Матч» правила вдруг оказались удивительно гибкими. Лёха, не моргнув глазом, распиарил покрасневшего, как помидор, Роже, живописно поведав, как тот без боекомплекта, только с чистой совестью таранил немца. Усиленный шипучкой из Шампани рассказ подействовал безотказно. Нашлись эталонные партии снарядов и патронов, которые тут же загрузили на их борта, с тёплым напутствием от начальства: шестьдесят патронов — шестьдесят фрицов. Или гансов.

Единственное, что оказалось абсолютно неподкупным, — это мотор-пушка. На просьбу Лёхи сделать не шестьдесят, а хотя бы восемьдесят, а лучше сразу сто, рабочие дружно посмеялись, похлопали его по плечу и продемонстрировали барабанный механизм питания. И даже шампанское оказалось в данном вопросе бессильно. Его пришлось раздать просто так, без всякой надежды на чудо.

Видя такую бескорыстность, рабочие шустро отрегулировали им подающие механизмы барабана, убрали все люфты, вручную отбалансировали затворные группы и тщательно отполировать направляющие.

И теперь, когда их машины стремительно неслись в крутящийся впереди бой, Лёхе хотелось верить, что всё это было не напрасно.

Из свалки истребителей вдруг вывалился горящий «Кертис», перекувырнулся, потянул за собой длинный дымный хвост и начал разваливаться на глазах. От него отделился крошечный тёмный комок, на мгновение завис в пустоте — и над ним распустился белый колпак парашюта, нелепо спокойный на фоне огня и падающего горящего металла.

Вот они — «Юнкерсы». Лёха видил, как очередная тройка выстроилась и нырнула, уходя в пикирование. В этот момент он не мог защитить аэродром и всё что он мог, это бить их на выходе и он планировал максимально реализовать этот простенький сценарий.

Лёха коротко бросил в эфир:

— Роже, оттянись. Двести пятьдесят назад. Влево на сотню. Я бью первого, ты лови и бей второго и вираж вправо и снова заход на следующих.

— Понял. — Роже не отличался болтливостью.

Он убрал газ ровно настолько, чтобы Лёха ушёл вперёд, и сместился влево, разрывая пару по фронту и по дистанции, не теряя ведущего из виду. Между ними сразу появилось пространство — нужное и рабочее.

И тут Лёху наконец осенило, да так, что мысли минутной давности потеряли всякое уважение. Немцы бомбили вовсе не аэродром. За Сюиппом, на северо-востоке, всего в каких-нибудь трёх-четырёх километрах, начинался огромный артиллерийский полигон — аккуратный, как макет местности прилежного ученика. Круги, линии, директрисы, аккуратно прочерченные в лесу. Война там была условной, опрятной и почти воспитательной. Но сегодня нападающие с истинно немецкой педантичностью заменяли учебные отметки настоящими взрывами, вынося сосредоточенные там артиллерийские батареи, подразделения резерва и тыловые склады с боезапасом и техникой, которые война застала ещё в палатках и на учебных позициях.

Первый «Юнкерс» тяжело выходил из пикирования, будто воздух требовал с него отдельную пошлину за горизонтальный полёт. Автомат выхода сработал штатно, машина вышла в горизонт, и несколько секунд шла прямо и ровно, не слушаясь толком ни рук, ни мыслей. Пилот в этот момент видел мир как через мутное стекло — зрение ещё не вернулось, кровь только-только соглашалась подняться обратно к голове, и самолёт летел почти сам по себе, прямо, тяжело и удивительно беззащитно.

Серое брюхо «Юнкерса» наползало на догоняющий снизу истребитель, и когда метрах на пятидесяти стало видно закопчённое днище, потёки масла у люков и дрожащие от набегающего воздуха закрылки — Лёха зажал на пару секунд гашетку. Эти секунды он знал наизусть. Вместе со спецами завода, он посчитал, что в секунду уходило около десятка снарядов, значит, его шестьдесят — это шесть коротких, весомых фраз, а может получиться и сильно меньше.

Пушка в развале мотора рявкнула глухо и резко. Самолёт заметно вздрогнул, словно кивнул в знак согласия. Трассы мелькнули и ушли вверх, впились в мотор «Юнкерса», и в этот же миг