Польский поход - Роман Смирнов

Он подошёл к столу, взял печку.

— Мы отстали от графика на полтора месяца, это правда. Но печки нужны не сегодня. Они нужны следующей зимой, когда немцы… — Он осёкся, поправился: — Когда понадобятся. До октября сорокового успеваем с запасом. Пятьдесят тысяч к осени, сто тысяч к декабрю.

Сергей обернулся. Карбышев стоял с печкой в руках, невысокий, жилистый, с седыми висками и загорелым лицом человека, который проводит время на полигонах, а не в кабинетах.

— Утверждаю. — Сергей вернулся к столу, сел. — Чертежи в наркомат местной промышленности сегодня. Матрицы на ЗИС, производство с января. Контроль качества ваш лично, Дмитрий Михайлович. Каждая десятая печка с каждой артели — на проверку. Чтобы каждая работала, а не рассыпалась после третьей топки.

— Не рассыпется, — сказал Карбышев.

— И ещё. Инструкция для бойцов. Одна страница, с картинками. Как собрать, как топить, как чистить, что делать, если забилась труба. Понятная для человека с четырьмя классами образования.

— Сделаю. К концу недели.

Карбышев убрал печку в портфель. Застегнул. Убрал блокнот во внутренний карман. Ни лишнего слова, ни задержки. Встал.

У двери обернулся.

— Товарищ Сталин. Ещё одно. По линии Буга.

Сергей поднял голову.

— Первые чертежи дотов готовы. Двенадцать типовых проектов, три класса: лёгкий пулемётный, средний с противотанковой пушкой, тяжёлый артиллерийский. Привязка к местности по результатам рекогносцировки сентября-октября. Готов докладывать.

— Когда?

— Когда прикажете.

Сергей посмотрел на календарь. Девятнадцатое декабря. До Нового года одиннадцать дней.

— После праздников. Десятого января. С Шапошниковым вместе. Он должен видеть, как доты встраиваются в общую систему обороны.

— Есть.

Карбышев кивнул и вышел. Шаги в приёмной, негромкий голос Поскрёбышева, дверь.

Сергей остался с печкой в голове. Два килограмма двести. Четыре рубля двадцать копеек. Плюс девять вместо минус одиннадцати.

Он записал в блокноте: «Печки Карбышева — контроль февраль». Подчеркнул.

Поскрёбышев заглянул в дверь.

— Товарищ Сталин, Найдёнов ждёт. По радиозаводам.

— Пусть войдёт.

Найдёнов вошёл с папкой. Лицо усталое, тёмные круги под глазами. Те же, что в ноябре, что в октябре. Человек, который спит по четыре часа и работает по шестнадцать.

— Садитесь.

Найдёнов сел. Папку положил на колени, руки сверху. Пальцы в чернилах, как всегда.

— Коротко. По кварцу. Шубников просит помещение и оборудование. Мощность триста пьезоэлементов в месяц, потребность тысяча двести. Дефицит четырёхкратный. Запрос передал в наркомат, пока без движения.

— Решу через Кафтанова. До конца месяца.

Найдёнов кивнул.

— По заводу Козицкого. С ноября выпущено восемьдесят три станции. Брак сорок пять процентов. Причины: кварц нестабильный, монтажников мало, корпуса негерметичные.

— Что делаете?

— Третья смена с января. Набор монтажников. Ускоренные курсы при заводе.

— Сколько станций в месяц к весне?

— Сто пятьдесят, если Шубников получит оборудование. Сто, если нет.

— Горьковский завод?

— Переоснастка начинается. Первые образцы к марту, серия к апрелю. Потенциал сто пятьдесят станций в месяц к лету.

Сергей записал цифры. Сто пятьдесят плюс сто пятьдесят — триста в месяц. Три с половиной тысячи в год. Мало. Но больше, чем сейчас.

— Свердловский?

— Строительство по графику. Корпус готов на тридцать процентов. Монтаж первой линии — июль. Выход на проектную мощность — ноябрь-декабрь. Двести станций в месяц.

— Итого к концу года?

Найдёнов открыл папку, нашёл страницу с расчётами.

— При оптимистичном сценарии: пять тысяч станций в войсках к декабрю сорокового. При реалистичном — четыре тысячи. При пессимистичном — три.

— А нужно?

— Восемь.

Пауза. Найдёнов смотрел в папку. Сергей смотрел на него.

— Разрыв три-пять тысяч. Я не знаю, как его закрыть за год. Нет мощностей, нет кадров, нет кварца.

— Делайте что можете. Четыре тысячи лучше, чем три. Пять лучше, чем четыре.

Найдёнов кивнул. Закрыл папку.

— Ещё одно. По радистам. Новая программа обучения утверждена наркоматом. Шесть часов на ключе, два теории. Строевую убрали. Первый выпуск по новой программе — апрель.

— Сколько человек?

— Двести. Но эти двести будут давать шестнадцать групп в минуту. Не восемь, как раньше.

— Хорошо. Идите. И выспитесь, Найдёнов. Вы мне нужны живым.

Найдёнов встал. У двери обернулся, хотел что-то сказать. Передумал. Вышел.

Сергей остался один. За окном темнело. Декабрьский день короткий, в четыре уже сумерки. Он включил лампу, придвинул следующую папку.

Глава 31

Елка

31 декабря 1939 года. Москва, Ближняя дача

Ёлку привезли из Сокольников. Огромную, под потолок, с размашистыми лапами и острой верхушкой. Двое охранников втащили её в гостиную, установили в углу, в специальную крестовину, и ушли, оставив за собой дорожку из хвои и запах леса.

Светлана командовала.

Тринадцать лет, тонкая, с рыжеватой косой и упрямым подбородком матери. Она достала коробки с игрушками из кладовой, разложила на полу и теперь развешивала их с серьёзностью человека, выполняющего государственное задание. Стеклянные шары — красные, синие, золотые. Бумажные флажки с надписью «С Новым годом!». Мишура, которая путалась и сыпала блёстками. Картонные фигурки: зайцы, медведи, снегурочки.

— Этот шар треснутый, — сказала она, не оборачиваясь. — Прошлый год не заметили, а он треснутый. Выбрасываю.

— Выбрасывай, — сказал Сергей.

Он стоял у окна, смотрел, как она работает. Стремянку притащила сама; Власик предложил помочь, она отказала взглядом, от которого начальник охраны отступил. Власик потом вышел в коридор и, наверное, улыбнулся — но этого никто не видел.

Василий сидел в кресле у камина. Восемнадцать лет, курсант Качинской лётной школы, приехал на каникулы вчера вечером. Московским поездом, двое суток в общем вагоне. Мог бы попросить отдельное купе, не попросил. Приехал с вещмешком и загаром, который в декабре бывает только у тех, кто проводит дни на аэродроме, под крымским солнцем.

Он был похож на отца — на настоящего, не на Сергея. Широкие скулы, жёсткий взгляд, резкие движения. Сергей видел фотографии молодого Сталина: тот же разворот плеч, та же посадка головы. Гены, которые не спрячешь.

Сергей знал его мало. Виделись три-четыре раза в год, разговоры короткие, неловкие. Василий рос без отца — с нянями, с охраной, с ощущением, что он сын вождя, а не просто мальчик. Это сломало бы многих. Василия не сломало, но согнуло: он был резким, вспыльчивым, с вечной готовностью к обиде. Или был раньше. Сейчас что-то изменилось.

Василий сидел не праздно. Руки двигались: складной нож, кусок дерева. Стружка падала на газету, расстеленную на коленях. Он вырезал что-то мелкое, сосредоточенно, не поднимая головы.

— Что делаешь? — спросил Сергей.

— Самолёт. Для Гали.

Он повернул заготовку. И-16, угадывался по короткому фюзеляжу, тупому носу. Крылья ещё не оформлены, но пропорции точные. Глаз намётанный