Наставникъ 3 - Денис Старый

Я взял со стола пухлую, перевязанную бечевкой стопку исписанных листов и протянул ее издателю.

— Вам же я предлагаю несколько иное. Будьте любезны, ознакомьтесь.

Базунов, один из успешнейших на данный момент продавцов книг в Российской империи, посмотрел на рукопись с нескрываемым скепсисом.

— Прозу нынче покупают неохотно-с, — скривился он, словно откусил лимон, но рукопись всё же взял. — Стихи, Сергей Фёдорович! Да еще и о трагической любви, да о любви к Отечеству! Вот что нынче публика требует, вот за что платит звонкой монетой!

— И всё же, сударь, вы сперва прочтите, — непреклонно сказал я, поднимаясь и всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Я вежливо, но твердо выпроводил гостя в прихожую. — А уже после вы мне скажете, хорошо ли это написано и будет ли оно продаваться. Уверен, вы измените свое мнение.

Едва за издателем закрылась дверь, я подошел к окну и выглянул на морозную улицу.

— Это новый жанр, такой, что завораживать будет читателя. Сами прочтете и скажете, — усмехнулся я, прекрасно понимая, что такая литература зайдет.

Шерлок Холмс русского разлива. Иван Холмогоров, русский дворянин, занимающийся частным сыском. И очень многое взято было мной у Артура Конона Дойля. Более того, зная немного криминалистику, пусть по фильмам, или по книгам из будущего, я приправил это такими фактами, что уверен — сыск и судебно-медицинская служба после чтения книги многими выйдут на новый уровень. А что-то таки и вовсе появится.

— Пока рассказ, но будет уверенность в успехе, поверьте, я быстро напишу и роман, — сказал я.

А чего там? Не сказать, что наизусть знаю многие из романов. Но и сам же грешил писательством, правда все «в стол». Да и образование у меня, сына всесоюзно известного автора, было соответственное. Сколько было перечитано книг! Так что складывать слова в предложения, да порой еще и витиеватые, умею.

Издатель открыл рукопись и тут же погрузился в чтение. Складывалось впечатление, что сперва он хотел просто пролистать бумагу, так, посмотреть на объем, но зацепился и теперь только зрачки бегают по строкам.

— На днях верну, господин Дьячков, — не отрываясь от чтения, сказал Базунов. — Честь имею… Поспешу.

Шел всего лишь четвертый день моего пребывания в Петербурге, а о том, что я здесь, уже знала, кажется, добрая половина читающей столицы. Было удивительно и даже как-то дико ощутить себя человеком… ну, если не по-настоящему знаменитым, то уже весьма известным. Ко мне на квартиру то и дело присылали лакеев с просьбой подписать ту самую, изданную небольшим тиражом книжицу моих стихов.

Но самое поразительное творилось на улице. Под моими окнами, несмотря на февральскую стужу, то и дело фланировали стайки молодых девиц. Они кутались в дорогие салопы, прятали носы в меховые муфты, но упорно прохаживались мимо доходного дома, то и дело бросая стрельчатые взгляды на окна второго этажа.

Когда я в своей прошлой жизни изучал феномены массовой культуры, мне казалось дикостью то, как вели себя советские девочки-подростки на концертах группы «Ласковый май». Они рыдали, кричали, сходили с ума, рвали на себе одежду. Потом нам, бывшим советским гражданам, стало известно о том, что была и «битломания», сжигавшая западную молодежь, и истерия вокруг Элвиса Пресли.

Я откровенно не думал, что нечто подобное возможно здесь, в чопорном, патриархальном девятнадцатом веке. Но нет! По всей видимости, человеческая природа не так уж сильно меняется за два столетия. Страсть к кумирам осталась той же.

В комнату неслышно вошла Настя. Она подошла ко мне со спины, проследила за моим взглядом, устремленным на улицу, и легко положила подбородок мне на плечо.

— Вот теперь я тебя точно начинаю ревновать, Серёжа, — с легкой, но вполне искренней укоризной проговорила моя несравненная супруга.

Я обернулся и улыбнулся. Моя Настя была краше всех этих румяных столичных барышень, вместе взятых. В ее глазах светился ум и та самая глубина, которой так не хватало экзальтированным поклонницам. Да и вообще… Моя женщина и все тут.

— Это же какое бесстыдство нужно иметь! — фыркнула Настя, кивнув на окно. — Ходят по мостовой туда-сюда, морозят носы, и всё лишь в одной надежде — чтобы ты на них сверху посмотрел! Ведут себя в крайней степени неприлично, хотя и прикрываются заботой о здоровье и прогулками на свежем воздухе.

Я обнял жену за талию, думая о том, что Александр Сергеевич Пушкин в свое время наверняка сталкивался с точно такой же ситуацией. Просто историки и современники об этом почему-то писали мало — то ли не замечали, то ли считали подобные проявления девичьей истерии слишком постыдными для упоминания в мемуарах.

А ведь от такого поклонения у любого нормального человека может запросто слететь крыша и развиться тяжелейшая звездная болезнь. Когда толпы вот таких милых особ жаждут получить хотя бы один-единственный взгляд от «великого поэта», удержаться в рамках приличий бывает очень сложно.

— Петербург, моя дорогая, это как отдельная держава, — философски заметил я, целуя Настю в висок. — Здесь всё иначе. То, что дозволено в Петербурге, в нашем Ярославле считалось бы смертным грехом и позором на весь город.

Однако за этими шутками и легкой ревностью скрывалось сильнейшее нервное напряжение. Мы готовились к тяжелому испытанию.

Анастасия Григорьевна, хоть и не имела непосредственного отношения к моему идеологическому спору с Николаем Михайловичем Карамзиным, переживала всё происходящее так же остро, как и я. То ли она обладала невероятной эмпатией, то ли считала своим долгом правильной жены разделять все опасности мужа, а может, и всё вместе взятое… Но с самого утра у нас обоих всё буквально валилось из рук.

Причина тому лежала на столе. Плотный конверт с золотым вензелем.

Именно сегодня утром нам доставили приглашение в салон великой княгини Анны Павловны. И получено оно было с явными, грубейшими нарушениями светского этикета. Обычно на такие великосветские рауты гостей извещают хотя бы дней за десять, чтобы дать возможность подготовить туалеты и распланировать время. А не так: «Приглашаем завтра, будьте любезны явиться».

Сам факт подобного приглашения — «с сегодня на завтра» — кричал о многом. Это не было знаком особой чести. Это была открытая демонстрация пренебрежения. Великая княгиня словно говорила: «Я могу выдернуть тебя в любой момент, словно паяца, и ты не посмеешь отказаться».

Это была очередная попытка прижать меня к ногтю, проверить на прочность и выставить на посмешище. И я действительно нервничал.

В Ярославле мне уже удавалось поставить себя в обществе. Там, если кто-то и желал опорочить мое имя, он неизбежно сталкивался с