Город Гоблинов. Айвенго II - Алексей Юрьевич Елисеев

к слаженному и жестокому промыслу, поставленному давно на поток: взять живого, пригнать под плетями в нору, заставить работать до изнеможения, ударить при малейшем неповиновении и добить, когда инструмент окончательно выйдет из строя — всё это выглядело просто, без всякой поэзии, зато с понятным и гарантированным результатом. Им совсем не требовалось быть умными в нашем человеческом понимании этого слова, просто достаточно было оставаться привычными к своему ремеслу, и от этого знания становилось особенно тошно, потому что против отточенной рутины отдельному рабу было почти нечего выставить, кроме собственного упрямства и нескольких тайных козырей, которые пока никто не нашёл.

К обеду, если в этом подземном аду вообще существовало некое подобие распорядка, мне удалось выловить из обрывков чужих слов и короткого обмена фразами с Фэйей ещё пару важных деталей, которые совсем не улучшили моего настроения. Рваное Ухо вовсе не сидел здесь из трусости и не прятался в норе, как побитый шакал, хотя по морде ему действительно недавно прилетело от неких Фоду — название было незнакомым, но суть была ясна. Местный вожак залез под Хребет не для того, чтобы просто пересидеть лихие времена, а чтобы восстановиться и выгрызть себе прежнюю силу обратно, и Дег Малдур интересовал его не как древняя сказка для костра, а как вполне прикладной шанс снова стать опасным, богатым и значимым вождём. Эта мысль засела во мне колючим и неприятным осколком, ведь пока хозяева ищут, им жизненно нужны рабочие руки, и раб для них остаётся ценным инструментом, пусть и пустят его не задумываясь в расход, но стоило им действительно наткнуться на золото, артефакты или старые хранилища, как вся ценность лишних свидетелей моментально пошла бы вниз, подчиняясь той же базовой логике, по которой люди, не люди и твари режут друг друга из-за вещей, имеющих куда более низкую цену. Время здесь работало против нас, оно работало исключительно на Рваное Ухо, а значит, просто пережидать и копить внутреннюю стойкость было всё равно что сидеть на пороховой бочке, убеждая себя в том, что фитиль ещё достаточно длинный.

Именно поэтому, когда в глубине одного из старых и почти выработанных штреков мне попался странный участок стены, я сначала едва не пропустил его, а затем, наоборот, вцепился в него мысленным взором так, будто под слоем камня услышал собственное имя. В этом месте не было ничего эффектного. Ни таинственных рун, ни сияния, ни шёпота древних духов, который так любят приплетать к подземельям в беллетристике.

Снаружи это был просто кусок породы, загаженный вековой пылью, копотью факелов и следами прежних, неудачных ударов, но под моим кайлом он отозвался иначе — не мягче и не звонче, а именно глухо. Слишком глухо для сплошной и монолитной толщи, будто за этим слоем камня скрывалась пустота, не близкая и не очевидная, а отодвинутая вглубь и прикрытая чем-то более ровным, чем обычная жила. Я ударил ещё раз, действуя уже осторожнее и почти лениво, чтобы со стороны казалось, будто просто выбираю удобный сектор для замаха, и когда звук повторился, внутри меня созрело понимание, что здесь что-то не так.

Я не позволил себе замереть или начать ковырять стену с жадностью безумного кладоискателя, понимая, что старый я вполне мог бы совершить такую красивую и фатальную ошибку, но я нынешний просто зафиксировал факт и продолжил мерно махать кайлом, смещая удары чуть в сторону, чтобы не выдать свой интерес резкой сменой ритма. Камень поддавался с трудом, пыль лезла в рот, мешая дышать, а в голове параллельно шёл быстрый пересчёт вариантов. Если это старая кладка, она может вести в боковую выработку, если же это замурованный ход, он может оказаться тупиком или ловушкой. Главное же заключалось в том, заметили ли это до меня кинокефалы или они просто ходили по краю, стуча по стенам как попало и не понимая, во что именно бьют их рабы. Скрыть минутную заминку полностью мне всё же не удалось, и один из надзирателей, сутулый кинокефал с прокушенным ухом и мерзкой привычкой шумно дышать через пасть, окрикнул меня, когда я задержал удар на долю секунды дольше положенного. Я тут же сгорбился, перехватил кайло и начал тюкать в скалу с преувеличенной старательностью, которую от раба и ждут.

Тварь постояла рядом, глядя на меня с ленивым подозрением, которое у этой породы заменяло всякое мышление, затем сплюнула в сторону и убралась дальше по штреку. Снаружи я отделался лишь испугом, но внутри — теперь знал, что странный отклик мне не почудился, и понимал, что если там действительно что-то скрыто, то это может быть путём побега.

До конца смены эта мысль сидела во мне, словно глубокая заноза, и мешала ровно настолько, насколько вообще может мешать призрачная перспектива спасения в месте, где тебя планомерно лишают всякого будущего. Я работал, считал удары, прикидывал на глаз расстояние от стены до ближайшего поворота и одновременно следил за тем, чтобы моё лицо не оживало больше дозволенного. Любая надежда на фоне рабского ритма выглядит подозрительно, а слишком собранный или бодрый раб моментально вызывает у надзирателей вопросы, поэтому мне приходилось изображать ровно ту меру усталости и тупого подчинения, которую от меня ожидали. Это была крайне поганая и изматывающая работа, куда более трудная, чем просто рубить мечом первого встречного врага, потому что здесь требовалось не напряжение силы, а постоянное, выматывающее подавление собственных сил.

Цена такой маскировки напомнила о себе довольно быстро. Где-то ближе к вечеру, когда штрек уже начал сливаться в сплошную серо-чёрную кишку из камня, пыли и тяжёлого хрипа десятков людей, сверху с мерзким шорохом пошёл крупный кусок породы. Это не было полноценным обвалом или катастрофой, просто отслоился достаточно увесистый обломок, способный переломать кости и создать в лагере ненужную суету. Всё случилось в одно мгновение: один из рабов успел отскочить, другой замер от ужаса, а Фэйа, оказавшаяся не в том месте, лишь успела вскинуть голову вверх, и камень рухнул, придавил ей ногу и прижал к неровной стене так, что она даже не закричала сразу, а лишь резко выдохнула, словно из неё одним ударом выбили весь воздух.

Я увидел это слишком отчётливо и так же ясно осознал, что если прямо сейчас подам в мышцы накопленную Ци и рвану вперёд, то смогу помочь ей быстрее всех остальных. Я мог бы поднять этот камень один, но сделал бы это чересчур быстро для избитого раба, который к вечеру должен едва переставлять ноги под тяжестью кандалов. Я учился