Город Гоблинов. Айвенго II - Алексей Юрьевич Елисеев

как осознанно недоигрывать собственную силу, торгуясь с собственной совестью, и это оказалось едва ли не больнее, чем любой пропущенный удар. Решение я принял в одно движение, хотя внутри оно отозвалось физической тошнотой от собственной осторожности. Я бросился к Фэйе вместе с остальными, рявкнул что-то злое и бессвязное, упёрся плечом в холодный край глыбы и подал в тело ровно столько внутреннего усилия, чтобы со стороны это выглядело как общий рывок нескольких измождённых людей. Камень поддался не сразу, и я продолжал давить, оглядываясь на чужие глаза и боясь проявить лишнюю мощь, пока ещё один раб не вцепился в породу рядом со мной, а третий подставил плечо, и только тогда я провел через мышцы Ци, и сделал вид, что мы вместе сдвинули глыбу настолько, чтобы вытащить Фэйю.

Она зашипела сквозь плотно сжатые зубы, когда её волокли по камням, и побледнела так сильно, что под слоем вековой грязи это стало заметно даже в тусклом свете факелов. Один из кинокефалов тут же налетел на нас, раздавая пинки и окрики скорее для порядка, чем по реальной необходимости, но меня он не отметил никаким особым вниманием, и это было самым мерзким чувством за весь день. Я помог товарищу, не выдал себя и поступил правильно с точки зрения стратегии, но внутри остался привкус чего-то грязного, будто я только что не спасал человека, а занимался постыдным торгом с миром за право остаться незамеченным, и этот привкус не смывался ни усталостью, ни даже привычной для меня самоиронией.

До клети я добрался уже на той стадии усталости, когда она из тебя тихо и методично высасывает всякую форму, оставляя лишь пустую оболочку. На ужин нас кормили баландой из хлебного корня и костей, и варево это выглядело так, будто кто-то с ненавистью кипятил в одном котле древесную труху и горькую память о мясе. Неожиданно, но это оказалось сытно и даже съедобно, а если подсолить бы ещё…

Я ел молча, механически поглощая похлёбку, потому что она выполняла одну-единственную функцию — не давала телу окончательно свалиться.

Глава 21

Разговор с Молдрой случился гораздо позже, когда лагерь понемногу улёгся. Шум постепенно стих, хотя по дальним проходам время от времени ещё перекатывались чужие голоса, доносился лязг посуды и ленивое порыкивание кинокефалов. У клетей же установилась та особая ночная тишина — не спокойная и умиротворяющая, а напряжённая, полная затаённого ожидания. Я чувствовал, что каждый миг может принести окрик надзирателя и удар.

Прежде чем я успел открыть рот, тёмная эльфийка, сидевшая у соседней жерди, вдруг придвинулась ближе. Она держалась с привычной сухой собранностью, и её движение показалось мне неожиданным. Молдра ничего не объясняла — просто положила узкую ладонь мне на висок. Я дёрнулся, скорее по инерции, чем от недоверия. После клетки, побоев и кандалов любое чужое прикосновение воспринималось телом почти как новая угроза. Но Молдра коротко шикнула, велев не ёрзать, и под её пальцами почти сразу проступило знакомое тепло её целительского навыка.

Это не было чудом, не стало мгновенным избавлением от всех проблем — лишь тем, чего в нашем положении и следовало ждать от умного союзника, который бережёт и ману, и силы. Боль не исчезла совсем. Висок по-прежнему пульсировал, спина оставалась тяжёлой и ноющей, будто чужой. Но резкая боль сидевшая у меня в голове со вчерашнего удара камнем, отступила — словно кто-то убрал самый мерзкий, визгливый звук из плохо настроенного приёмника. Я невольно выдохнул и только тогда осознал, насколько крепко всё это время стискивал челюсти. Мышцы лица расслабились, и на мгновение стало чуть легче дышать.

— Не строй из себя бессмертного, — очень тихо сказала она, убирая руку. — Перекованная плоть и стальные кости — это хорошо, но я до сих пор удивляюсь, как ты жив остался.

— И на том спасибо, миледи, — пробормотал я, осторожно потерев висок. — Сразу будто в черепе стало на одного молотобойца меньше.

Она хмыкнула почти беззвучно — едва уловимый звук, который, пожалуй, стал лучшим возможным знаком того, что мы ещё не скатились окончательно в тупое лагерное существование, где нет места ни доверию, ни осторожной близости. Мы сидели достаточно близко, чтобы говорить почти шёпотом, и в то же время достаточно настороженно, чтобы не забывать, где именно находимся. За спиной — жерди клети, впереди — тёмный проход, откуда в любой момент мог появиться надзиратель. Я начал с самого главного, потому что время недомолвок, если честно, уже прошло, а ещё одна доза моей земной предусмотрительности могла стоить нам обоим куда дороже, чем мне хотелось даже думать.

— Перстень уцелел, — произнёс я так тихо, что собственный голос показался мне чужим и каким-то надтреснутым в этой вязкой темноте.

Молдра сначала даже не повернула головы, словно проверяла, не послышалось ли ей это в усталости и полудрёме. Потом медленно посмотрела прямо на меня. Спешки в её взгляде не было, а напряжение — было. И оно ощущалось почти физически. От него у меня внутри всё неприятно подобралось. Я знал: тёмная эльфийка в такие секунды не взрывалась и не устраивала сцен. Она просто очень быстро и очень холодно пересчитывала расклад, взвешивала все возможные последствия, раскладывала факты по полочкам безупречной логики.

— Какой ещё перстень, Айвенго? — спросила она ровно, без тени эмоций, но от этого вопроса у меня по спине пробежал холодок.

И вот тут мне пришлось выбирать между неприятной правдой и ещё более неприятным, а главное — уже опасным молчанием. Она про артефакт не знала. Я не счёл нужным рассказать про него раньше. Логика у меня на тот момент была вполне земная, житейская и, если уж называть вещи своими именами, довольно сволочная. Я не хотел светить перед непонятной бабёнкой лишний козырь, пусть даже на тот момент она уже была моим союзником, пока не станет ясно, насколько вообще долговечен наш союз. На свободе это ещё можно было считать осторожностью. В клетке у псоглавцев такой расчёт выглядел уже не осторожностью, а мелочной близорукостью человека, который слишком долго привык выживать в одиночку, полагаться только на себя и никому не доверять.

— Его системное название «Пространственный перстень архивариуса», — ответил я после короткой паузы, чувствуя, как из темноты на меня почти физически давит её нарастающее раздражение. Оно словно сгущалось в воздухе, сжимало пространство между нами. — Он был на мне всё время с самой нашей победы над личем. Эти уроды либо приняли его за дешёвую безделушку, либо просто не заметили.