Город Гоблинов. Айвенго II - Алексей Юрьевич Елисеев

меня хватало с избытком, но вот для тонкой внутренней дисциплины приходилось буквально прижимать собственный разум коленом к полу и держать там, пока он не перестанет дёргаться и пытаться улизнуть куда-нибудь, где полегче.

Я упрямо продолжал, несмотря на то, что мысли снова и снова пытались ускользнуть, расползаясь, как тараканы при свете. Вдох. Пауза. Выдох. Тёплая нить под грудиной. Спина. Плечи. Снова вниз. Изначально я хотел подлечить себя, ведь говорила же Молдра, что такое в принципе возможно. Так что, попробовать стоило. Однако быстро стало понятно, что на такое пока замахиваться рано, но просто не дать телу расползтись от боли и усталости, на отдельные стонущие куски у меня получилось. Я удержал внутренний ритм, как удерживаешь ведро с водой, стараясь не расплескать ни капли. Просто заставил помятое мясо, кости, жилы, злость и страх хотя бы ненадолго работать вместе, как единый механизм.

Минут через десять, а может, через час — я уже потерял счёт времени в этой тёмной клети, где не было ни окон, ни света, — получилось то, чего до этого не было ни разу за всё время плена. Ци пошла по кругу сама, если я не лез впереди неё с идиотским желанием немедленно выжать из себя чудо. В спине всё гудело от кайла и тяжести кандалов, но постепенно там начало разливаться тихое, терпеливое тепло. Ему было далеко до исцеляющего чуда, но это тепло облегчало и смягчало боль. Даже нога отозвалась не новой вспышкой острой боли, а тяжёлым тупым зудом заживления — признаком того, что плоть всё ещё работает, живёт и регенерирует. Это, конечно, не волшебное исцеление Молдры, совсем не то ощущение — до такого мне было как до Китая, — но тело впервые за весь плен перестало ощущаться враждебной коллекцией травм и стало снова моим, хоть и болезненным, инструментом.

Не до конца доверяя самому себе, осторожно углубил ритм, боясь спугнуть это хрупкое равновесие. Теперь я уже не просто гонял Ци по кругу, как вчера, а начал подстраивать под неё дыхание, заставляя их работать в паре. Вдох тянул внутреннюю нить вверх, к плечам, на выдохе осаживал её вниз и внутрь, не давая растекаться по сторонам, как воде из разбитого сосуда. И чем дольше я сидел так, привалившись спиной к грубым жердям, полусогнувшись, с тяжёлой, разбитой головой, тем яснее понимал странную, неприятную и в то же время обнадёживающую вещь. Культивация в моём положении не была практикой седобородых мудрецов на сияющей вершине горы, а скорее грязной лагерной необходимостью, тем, чем становится любая полезная вещь, когда у тебя нет запаса прочности и никто не собирается делать тебе скидку на плохое самочувствие или разбитую голову.

Мелькнула мысль, вызревшая из холодного расчёта. Получается, что если я сумею повторять это каждую ночь, не срываясь, не расплёскивая внимание по пустякам, не жалея себя и не пытаясь получить всё и сразу — толк будет. Обязательно будет. Пусть не сразу, пусть немного, но он будет не системный, а мой собственный. Настоящий. А всё, что здесь, в этом проклятом лагере, работало по-настоящему, уже заслуживало уважения и бережного отношения, как единственное оружие, которое не отнимут.

Не знаю, сколько прошло времени, когда перед глазами вдруг знакомо, словно нехотя, всплыл полупрозрачный слой интерфейса Системы.

Внимание! Вы самостоятельно освоили навык.

Медитация.

Класс: E+.

Тип: активное.

Уровень: ⅕.

Описание:

— Позволяет вам восстанавливать мистическую энергию быстрее.

— Требует высокой концентрации.

Я перечитал это сообщение дважды, медленно, словно боясь, что буквы перестроятся в другие слова. Потом ещё раз, уже медленнее, вглядываясь в каждую строчку. И невольно хмыкнул.

С такой роскошью в моём нынешнем положении, когда каждый час борьбы за выживание даётся ценой крови, спорить было бы уже совсем свинством и неблагодарностью.

Я не стал сразу лезть в интерфейс глубже и разглядывать новинку, как ребёнок новую игрушку, не стал тыкать в описание и проверять, не появилось ли там чего-то ещё. Просто мысленно закрыл сообщение и снова вернулся к дыханию и ритму, что я только что нащупал. Мне надо было запомнить и освоить эту практику. Теперь уже осторожнее и спокойнее. Ци струилась по телу ровнее, увереннее, словно нашла дорогу. Мысли ещё пытались расползаться, как тараканы при свете, однако навык словно дал мне не костыль даже, а тонкую, но очень удобную внутреннюю рукоять, за которую можно было ухватить собственное внимание и не дать ему разбежаться по щелям сознания.

Когда я наконец разомкнул этот внутренний круг, почувствовав, как Ци замедляется и оседает где-то внизу живота, и просто откинул голову к грубым жердям за спиной, внутри осталось ощущение ясности. Боль не исчезла — она всё так же жила в мышцах и костях, и кандалы не растворились, тяжёлые железные кольца всё так же стискивали лодыжки. Псоглавцы не передохли от моего духовного просветления и не превратились в добрых фей. Однако за одну эту ночь, за эти несколько часов борьбы с самим собой, у меня стало на одну настоящую опору больше.

Интерлюдия. Ант в Пустоши Антов

Раскалённый воздух дрожал над сухой землёй, подрагивал, как тонкая плёнка, и искажал очертания далёких холмов, делая их похожими на мираж, плывущий в невыносимом жа́ре. Ветер, если его можно было так назвать, гнал по равнине тяжёлые волны высоких трав и жёстких кустарников, и в этом безбрежном пыльном море одинокая фигура анта казалась слишком маленькой для мира, который не собирался замечать ни его усталости, ни цели. Неун шёл уже давно — настолько давно, что счёт дням потерял всякий бытовой смысл и превратился в одну непрерывную полосу перехода, жажды, жа́ра и упрямства. Ноги гудели, мышцы ныли, а в горле пересохло так, что каждый глоток воздуха обжигал, как наждачная пыль. Представители его вида могли очень долго обходиться без воды, еды и отдыха, и всё же даже у выносливости высших насекомых имелся предел. Неун не пил уже больше недели — срок, который начинал сказываться не только на теле, но и на ясности мысли, делая её вязкой и туманной, словно застывшая смола.

К полудню он вышел к реке. Вода блеснула вдали узкой серебряной лентой, и на мгновение у него перехватило дыхание — не от радости, а от внезапного, почти болезненного осознания, что он всё-таки дошёл. Первым делом принц опустился на одно колено у самой воды и напился так жадно, будто гасил не простую жажду, а внутренний опасный жар, который уже начал выедать его изнутри, поджигая кровь. Холодная речная вода шла в организм