Рассвет русского царства. Книга 5 - Тимофей Грехов

— Идёт, — ответил Лёва.

Но не успел он натянуть вожжи, как звонкий голос моей жены перекрыл шум толпы. Она говорила громко, так что весь народ её слушал. И всё бы хорошо, но она, видимо желая поступить как лучше, проявила не нужную инициативу.

— Повозку правь к терему! — приказал она, выпрямившись в седле. — Пока дева не поправится, будет жить у нас.

По толпе пробежал шепоток одобрения. «Гляди-ка, добрая госпожа, простолюдинку, а не бросает», — читалось на лицах.

Я посмотрел на Алёну.

Возражать было поздно. Сказать «нет» сейчас, значило публично унизить жену, показать, что в доме нет лада, что её слово ничего не весит. А для хозяйки, которой предстоит управлять всем этим беспокойным хозяйством в моё отсутствие, авторитет вещь первостепенная.

Я лишь едва заметно покачал головой, так, чтобы это заметила только она, и, сжав губы, поехал вперёд, к воротам терема.

Телега скрипнула и покатилась следом.

Я не гнал Бурана, давая ему идти шагом. Вскоре послышался перестук копыт. Алёна догнала меня и поравнялась седло в седло.

— Только не говори мне, что ты спал и с ней тоже, — чуть ли не шипя, произнесла она, наклонившись ко мне так, чтобы нас не слышали дружинники.

Я даже не замедлил ход Бурана, глядя прямо перед собой, на открытые ворота нашего дома.

— Нет, я с ней не спал, — спокойно ответил я.

Алёна нахмурилась. Она уже успела немного меня изучить и знала: я не стал бы ей врать в таких вещах прямо в глаза.

— Тогда чем вызвано твоё негодование? — спросил она, всё ещё не разжимая губ, но уже без прежней злости. — Почему ты так хотел спровадить её к отцу, когда ей нужен уход?

Я тяжело вздохнул, понимая, что разговор этот был неизбежен.

— Тем, что Олена влюблена в меня с самого детства, — прямо сказал я.

Алёна хмыкнула, но промолчала, ожидая продолжения.

— А теперь представь себя на её месте, — я повернул голову к жене. — Я для неё всегда был кем-то вроде недостижимой мечты. А тут её похищают, везут в рабство, она уже прощается с жизнью… И тут появляюсь я — герой в сияющих доспехах: разгоняю врагов, спасаю её от позора и смерти. — Я сделал паузу, давая Алёне осознать картину. — Это только подольёт масла в огонь её чувств. Жить с нами под одной крышей для неё будет мукой, а для нас лишней головной болью. И это я ещё не говорю про характер её раны.

— Раны? — переспросила Алёна. — Посланные тобой воины передали, что она ранена стрелой. Разве…

— Да, раны, — перебил я Алёну. Оглядевшись и убедившись, что рядом никого нет, показал на себе, касаясь своей ноги.

— Стрела угодила ей выше, во внутреннюю часть бедра. Почти в самый пах. — Алёна замерла, её глаза расширились. — И мне пришлось, чтобы удалить стрелу и остановить кровь, срезать все вещи, чтобы они не мешались, — закончил я. — Я видел её нагой, Алёна. Я касался её там, где постороннему мужчине касаться не подобает, пусть даже я делал это чтобы спасти ей жизнь. Поэтому, если бы Олена жила у родителей, это сильно упростило дело. Да, мне бы пришлось чаще проверять её состояние, но жить с нами… — сделал я паузу. — По-моему ты погорячилась.

Алёна покраснела. Она отвернулась, теребя поводья. По её лицу сейчас нельзя было сказать, злится она, смущена или всё вместе сразу.

— Но я не знала… — прошептала она наконец.

— Я знаю, — кивнул я. — Но теперь знаешь. Поэтому я говорю тебе всё, как есть. Чтобы у нас не было недопонимания. И чтобы в твоём сердце не затаилась ни ревность, ни злоба на Олену. Она не виновата в том, что случилось, но положение… согласись, непростое.

Моя жена кивнула, и вскоре мы уже въехали на двор.

Холопы тут же подскочили к нам, принимая поводья усталых коней. Суета встречи, радостные крики дворни, всё это накатило волной, но я оставался сосредоточенным.

— Гаврила, Микита! — скомандовал я. — Не мешкай! Олену в светличную! И осторожно несите, не растрясите ногу!

Дворня забегала. Олену, стонавшую в полубреду, на руках внесли в дом. Я шёл следом, чувствуя, как тело просит горячей воды и отдыха, но дел ещё было полно.

К тому же баня уже топилась, о чём говорил валивший из трубы дым, словно манящий, обещающий скорое блаженство. Но, прежде чем идти смывать с себя дорожную грязь, я должен был проверить Олену.

Пройдя к себе в комнату, я снял грязную одежду и надел чистую рубаху. После этого прошёл в тёплую светличную.

Девушку уложили на кровать, застеленную свежим бельём. Она громко кашляла и каждое напряжение мышц доставляло боль в бедре.

— Ты как? — спросил я.

— Не очень, — ответила она.

— Мне надо тебя осмотреть. — И, дождавшись её разрешения, я откинул одеяло, проверяя повязку. Аккуратно её сняв, я надавил на швы. Всё было в порядке и в принципе через несколько дней их можно будет снимать. Обработав рану спиртом, я позвал Нуву и попросил её помочь мне перевязать девушку. Несколько раз Олену скручивало от кашля. И он мне совсем не нравился.

Как и жар…

Позже я приложил ухо к её груди, не обращая внимание на смущённые взгляды Олены и Нувы. Честно, мне было не до них. Ведь я так отчётливо услышал булькающие хрипы в лёгких.

Мои опасения подтвердились… это была пневмония.

И тут я поймал себя на мысли: может, оно и к лучшему, что жена настояла на своём. В доме кузнеца, при всём уважении к Артёму, условий для выхаживания тяжелого больного не было. В моём доме, где печь топится по чистому, явно больше свежего воздуха. Здесь я смогу следить за её состоянием круглосуточно.

— Нува! — позвал я темнокожую служанку. Она подняла на меня свои тёмные глаза, ожидая приказа.

— Слушай внимательно, — я начал перечислять. — Свари травяной взвар: мать-и-мачеха, корень солодки, он в мешочке с красной завязкой висит в кладовой, не перепутай. И добавь сушеных ягод малины, щедро добавь.

Нува кивнула.

— Когда сварится, пусть немного остынет, но чтобы горячим был. И добавь туда мёда, побольше, чтобы сладко было, но