Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

к ночи. Останавливаться на постоялых дворах не стали, ехали, сменяя уставших коней. Благо уж их-то хватало всем, покидая Вильно, мы взяли с собой как ордынцы по паре заводных. И все кони хороших статей, они долго не выбивались из сил даже по осеннему времени с раскисшей грязью, в которую превратились дороги. До самих стен, конечно, доехали не сразу, в паре вёрст нас перехватил конный патруль. Были это городовые казаки в потёртых серых жупанах, но двое из пяти с заряженными съезжими пищалями.[1]

— Кто такие будете? — поинтересовался старший.

Оба казака с пищалями как бы невзначай взяли их в руки, остальные держали ладонь поближе к сабельным крестовинам.

— Князь Михаил Васильич Скопин-Шуйский, — ответил ему Зенбулатов, — возвращается из литовской земли.

— Скопин, говоришь, Шуйский, — потёр кудлатую пегую бороду казак, — из литовской, говоришь, земли.

Он явно тянул время, не зная как с нами быть. Видимо, за год, что я провёл в Литве, обо мне тут такого говорили, что и подумать страшно. Но казацкий старшой по собственному разуменью как будто угодил в переплёт и как выпутаться не ведал. Власти кроме воеводской больше нет, а как относится ко мне Шеин, если он ещё воеводствует в Смоленске, казак вряд ли знал.

— Проводи до воеводы, казаче, — велел старшому Зенбулатов. — Дело у князя к нему.

— Дело, говоришь, — принялся ещё яростей тереть бороду казак, — тогда оно ясно. Едем тогда к воеводе, пущай ужо сам разбирается как с вами быть.

Под присмотром отряда мы добрались до ворот Смоленска, где старшой сдал нас с рук на руки голове городовых стрельцов и поспешил покинуть город, ведь его время ездить по округе ещё не вышло.

Стрелецкий голова, пускай и был обладателем такой же густой бороды, как и казацкий старшой, но терзать её не стал.

— Надо вам до воеводы, — пожал плечами он, — так ступайте до его избы. Он там днюет да ночует. А мои стрельцы вас проводят, чтоб не заблудились.

Так мы и поехали ночными улицами Смоленска к воеводской избе. Дорогу я и без стрельцов знал, однако пара фонарей, которые те несли, пришлась как нельзя кстати, да и нужны они были вовсе не для того, чтобы проводить нас, конечно же. Знаем мы дорогу или нет, стрелецкого голову это не волновало, оставлять наш довольно сильный отряд без пригляда он уж точно не собирался.

Тёзка мой, Михаил Борисович Шеин, так и оставшийся смоленским воеводой, несмотря на поздний час ещё не спал. Работы в городе для него, как видно, хватало, весь стол завален каким-то бумагами, а рядом позёвывала пара дьяков с перьями наготове.

— Миша, — удивился он, увидев меня, — а говорили ты княжуешь на Литве. Врали выходит?

— Не врали, Михаил Борисыч, — пускай я и князь, но воевода старше меня годами и если он может позволить себе обращаться ко мне по имени, то я в ответ звал его по имени-отчеству. — Бывал я великим князем в литовской земле, да про то разговор долгий. Сперва надо моих людей разместить, а после можем и потолковать обо всём. Или уже завтра. Утро вечера мудренее, верно ведь говорят.

— Оно так, — кивнул без особой охоты Шеин, которому явно хотелось прямо сейчас узнать обо всём. — Ты долго в дороге был, Миша?

— С самой Рудни, — ответил я, — поскорей хотел в Смоленске быть, не стал в съезжей избе ночевать.

— Оно и верно, — снова закивал Шеин, — да и мне спать надобно. Вон и Марья моя всё пилит, что загоняю себя аки ломовой конь, да всё про мерина норовит пошутить, когда никого рядом нет. Устроим твоих людей, не боись, а ты в моих палатах спать ложись, там подготовлено всё уже.

— А ты как же, Михаил Борисыч? — спросил я. Не очень хотелось выживать хозяина из покоев, пускай он и обязан был уступить их мне, князь же я всё-таки.

— Да у меня тут, — махнул куда-то спину воевода, — есть ещё угол, я там часто ночую, когда как сегодня засиживаюсь за делами. Ну или когда с Марьей не в ладах, — усмехнулся он в бороду.

Шеин относился ко мне почти как своему сыну, потому и поверял дела семейные, которыми с молодым сыном своим Иваном делиться бы не стал никогда. Воевода сам проводил меня в палаты на втором этаже избы и велел слугам относиться ко мне как к хозяину. Я с самого Витебска не ночевал на нормальной кровати и рад был улечься и укрыться мягкой периной, а не кошмой, как в корчме. Но прежде чем улёгся, Шеин, задержавшийся в дверях, спросил у меня.

— Ещё говорили ты усищи отрастил, что твой шляхтич, — сказал он. — Тоже врали, поди?

— И усищи были, — усмехнулся я, — да только в Рудне мне их цирюльник сбрил.

— И когда ты только бороду отпустишь, как мужчине положено, — посетовал воевода и ушёл, оставив меня нежиться на перине.

Вот только стелил он мягко, а спать оказалось жестковато.

[1] Съезжая пищаль — ручное огнестрельное оружие с кремневым замком (самопал), используемая кавалеристами (поэтому такая пищаль называется «съезжая»)

Глава вторая

Невеселый смех

Выспался я на самом деле отлично. Привык уже к мягким перинам и теплу даже в такие морозные ночи, как нынешняя. Жёстко мне пришлось на утро, когда воевода Шеин пригласил меня к себе на завтрак. Люди мои ели на поварне, меня же Михаил Борисыч зазвал к себе, чтобы поесть и, конечно же, переговорить спокойно, без лишних глаз и ушей.

Стол был небогатый и необильный, несмотря на позднюю осень. Чувствовалось разорение, постигшее город и окрестности его после полутора лет осады.

— Крепко взялся за нас тогда Жигимонт, — высказался Шеин, приглашая меня к столу, — мало чего в округе осталось, но уж чем богат, тем попотчую. Ты, Миша, поди, к яствам совсем другим привыкнул в литовском княжении. А у нас же всё постно и скудно.

— Благодарствую за хлеб-соль, Михаил Борисыч, — ответил я, не обратив внимания на издёвку. — На литовском княжении недолго я пробыл, да и всё больше спал в шатре и довольствовался походными харчами. Не из одного котла с солдатами едал, конечно, врать не стану, но иной раз и