Немыслимое - Роман Смирнов

из полевой сумки тетрадь. Не блокнот, не планшет — обычную школьную тетрадь в клетку, толстую, на девяносто шесть листов, с надписью «Общая» на обложке. Он завёл такую ещё в тридцать девятом, когда планировал операцию против финнов, и с тех пор не изменял привычке. В блокноте мало места. В планшете неудобно писать. Тетрадь — в самый раз: и текст, и схема, и расчёт.

Открыл чистую страницу. Нарисовал просеку — двумя линиями, от края до края. Слева написал «Волхов», справа — «Мга». Между ними — расстояние, которое он сейчас прикинул на глаз и уточнит позже: двадцать два километра. Отметил развилку, о которой сказал Тарасов. Поставил вопросительный знак рядом: нужно проверить лично, что за развилкой.

Дальше — высоты. Синявинские высоты лежали западнее, между ним и Мгой, и Мерецков знал о них из тридцать девятого: плоские увалы, поросшие кустарником, с которых видно на десять километров в любую сторону. Кто держит высоты — контролирует подступы. Немцы их держали.

Он записал: «Синявинские высоты — ключ. Без них прорыв к Мге невозможен. Взять лобовым ударом — потери. Обойти с юга — болота. Обойти с севера — упрёмся в Шлиссельбург, в коридор, не развернёшься.»

И ниже: «Вариант: лобовой удар по высотам, но не в лоб, а со смещением. Артподготовка по центру, прорыв на левом фланге, где высоты ниже и немцы стоят реже. Просека — маршрут для танков. Гать — за неделю. Танки выходят на фланг немецких позиций на высотах. Пехота с фронта. Клещи, но маленькие, батальонного масштаба.»

Закрыл тетрадь. Убрал в сумку. Встал, отряхнул колени — глина осталась на ладонях, серая, жирная, и он вытер руки о полу шинели, не думая.

— Дальше, — сказал он.

Шли до вечера. Мерецков останавливался каждые полкилометра, приседал, трогал землю, смотрел по сторонам. Иногда записывал. Иногда нет — запоминал, и память его работала как картотека: место, грунт, растительность, уклон, ориентиры. Адъютант, молодой капитан из штаба округа, тащился позади и тихо страдал: сапоги промокли в первый час, портянки сбились, и каждый шаг по болотистому лесу отдавался хлюпаньем, которое Мерецков слышал, но не комментировал.

К пяти часам вышли к опушке. Впереди, за полем, в трёх километрах, начинались немецкие позиции. Мерецков лёг на живот — адъютант и Тарасов рядом — и достал бинокль.

Немцы окопались грамотно. Траншея полного профиля, блиндажи, проволока в три ряда. На высотке — наблюдательный пункт, бревенчатый, с амбразурой. Левее, в ложбине, капониры для техники. Мерецков считал: два пулемётных гнезда на переднем крае, одно — на высотке, ещё одно, фланкирующее, у кромки леса справа. Миномётная позиция за обратным скатом — не видно, но он знал, что она там, потому что высотка без миномётов не высотка.

— Тарасов. Ночью ты здесь бывал?

— Дважды. В сентябре ходили за языком. Не взяли, их сапёры минируют плотно. Мины через каждые три метра, перед проволокой.

— Какие мины?

— Противопехотные. «Шпрингмины», S-35. Прыгают и рвутся на уровне пояса. Тридцать шагов не пройдёшь.

Мерецков прикинул: S-35, три метра интервал. Для прохода нужны сапёры с «кошками», ночью, на животе. Или артиллерия, которая вспашет полосу перед атакой. Или танки, для которых противопехотные мины — что комариные укусы.

Он смотрел в бинокль ещё двадцать минут. Потом опустил, лёг на спину и несколько секунд смотрел в небо. Небо было низким, свинцовым, без просвета. С него сеял дождь — мелкий, невесомый, тот, что не промочит за минуту, но за час вымочит до нитки.

— Сколько от этой опушки до высот? — спросил он, не поднимаясь.

— Три километра по полю. Открытое, ни куста. Пулемёт бьёт с высотки на два с половиной.

Три километра открытого поля. Пехота побежит восемь минут. За восемь минут пулемёт на высотке уложит половину. Танки проедут три-четыре минуты, но танки по полю — это мишени для противотанковых, которые стоят на высотах и ждут.

— А от просеки?

Тарасов повернул голову. Посмотрел назад, в лес, из которого они вышли.

— Просека выходит левее, к развилке. Оттуда до высот — полтора километра, и не по полю, а по лесу. Лес кончается в трёхстах метрах от немецкой траншеи. Триста метров открытого грунта вместо трёх километров.

Мерецков не ответил. Но в тетради, вечером, при свете коптилки в блиндаже разведроты, он написал: «Просека. Развилка. 300 м открытого грунта. Здесь.»

Следующие шесть дней он ходил. Каждый день — в другом направлении, на другой участок. Иногда с Тарасовым, иногда без. Сапёр с миноискателем шёл всегда — не потому что Мерецков боялся мин, а потому что знание минных полей было частью задачи, и каждое обнаруженное поле ложилось пометкой на карту.

Он побывал на берегу Волхова, где река, широкая и тёмная, несла первые льдинки к Ладоге. Побывал на переправах — деревянных мостах, скрипучих, держащихся на брёвнах, вбитых в илистое дно. Проверил дороги — грунтовые, раскисшие, по которым трёхтонка проходила с трудом, а пятитонка не проходила вовсе. Записал: «Дороги — после первых морозов. Раньше — только пешком и на лошадях.»

На четвёртый день поехал к командирам дивизий, которые ему дадут.

Первая — 310-я стрелковая, стоявшая на рубеже у Киришей с августа. Комдив, полковник, встретил его в блиндаже, пахнувшем сыростью и сапожным кремом. Доложил: семь тысяч из двенадцати по штату. Пополнение приходит — триста, пятьсот в неделю, необученные, из запаса, мужики за сорок, которые последний раз стреляли на сборах в тридцать шестом. Оружие — винтовки, ППШ на треть состава, пулемётов половина штата. Артиллерия — два дивизиона 76-миллиметровых, один дивизион 122-миллиметровых. Снарядов на четыре дня боя.

Мерецков слушал. Потом попросил показать передний край. Комдив не хотел — «опасно, товарищ генерал, снайпера». Мерецков посмотрел на него молча, и комдив повёл.

Траншея. Бруствер, бойницы, ниши. Бойцы в шинелях, серых от грязи, с лицами, на которых усталость отпечаталась так глубоко, что казалась частью кожи. Мерецков шёл по траншее и смотрел не на людей — на позицию. Глубина нормальная. Перекрытия на блиндажах — два наката, нужно три. Ходы сообщения в тыл — узкие, один человек с носилками не пройдёт, раненых придётся нести поверху, под огнём.

Он остановился у пулемётного гнезда. Наводчик, молодой, лет двадцати, с красными от ветра руками, сидел у «Максима» и смотрел в бойницу. Второй номер спал рядом, свернувшись, как собака, накрывшись шинелью.

— Как тебя зовут? — спросил Мерецков.

Наводчик вскочил, вытянулся.

— Рядовой Чижов, товарищ генерал.

— Сиди, Чижов. Сектор обстрела