Добрым словом и кулаками - Николай Петрович Марчук

Пока только пацаны слышали пересказы взрослых, которые в городе ходили на это кино, живьем еще никто не видел, а в ДК в соседнем селе эту картину завезут не раньше, чем через год и то, попробуй туда пробейся. У родаков из семейной заначки я предварительно спер два рубля, так что было на что развернуться: кино — двадцать копеек, мороженное не какое-нибудь плодово-ягодное за семь копеек, а дорогущее и вкуснячее — копеек за двадцать!

Но в кино я так и не попал, мороженого не поел…

Той ночью ко мне подошел какой-то хмельной мужик и предложил подломить ларек «Союзпечать», где на ночь оставляют много всего ценного. Я дурак согласился, нас взяли мильтоны на горячем и покатил Вовка Поляк на свою первую ходку…а дальше вся жизнь как в том фильме: украл, выпил — в тюрьму; украл, выпил — в тюрьму и так тридцать лет жизни смотрел на небо через стальные решетки, дышал вонью тюремных камер и лагерных бараков, хлебал баланду и ничего хорошего после себя не оставил.

Вернуться бы в прошлое и дать тому мужику в рожу или просто послать его на хер с такими предложениями.

Свет резко погас, меня будто бы разрядом тока пронзило насквозь, зубы только так и клацнули, но сознание я не потерял. Видеть ничего не видел, но слышать — слышал. В теле появилась необъяснимая легкость, боль исчезла, все проблемы, тяготы и терзания отступили. Стало хорошо, легко и тепло. Будто бы в ванне полной горячей воды лежу и постепенно проваливаюсь в расслабленную дрему.

— Стас, гля, новенький! — раздался мужской голос из темноты.

— Наш?

— Ага, вон у него и «сникерс» для меня, и цигарки для тебя. Видать Бамут расстарался. Пристраиваем бойца к делу?

— Нет.

— Почему?

— Грехов на нём много.

— Он что не искупил свою вину?

— Нет, пусть возвращается обратно, как вернет все долги, так снова явится, а там уж поглядим сгодится он к настоящему делу или нет.

Резкий тычок в грудь — меня бросает куда-то вниз, будто бы у меня из-под ног выбили стул, на котором я стоял, шею захватывает невидимая удавка, острая боль в горле и одновременно в затылке.

Виселица⁈

Меня, что повесили?

— Эй, пацан? Пацан! — невысокий молодой мужик в простецких спортивках-трениках с пузырящимися коленями и грязной майке тычет мне в грудь пальцем. — Пацан ты чего тут спишь на скамейке? От поезда что ли отстал?

Я ошарашенно гляжу на мужика с помятым лицом заядлого выпивохи и не понимаю с какого рожна он меня кличет: «пацаном»⁈

Я — пацан⁈ Я так-то ему в отцы гожусь, алкашу не больше тридцати, а может и того меньше. Шея затекла, в горле сухо будто бы не пил тысячу лет…

— До чертей напился что ли? — спросил я. — Какой я тебе пацан?

Голос⁈

Что с моим голосом⁈

Мой голос звучит как-то не так…непривычно высоко.

Руки, что с моими руками? Глянул на свои растопыренные пальцы — кожа на руках ровная и молодая. Нет шрамов, нет наколотых и выцветших от времени «перстней». Оторванный в драке на малолетке мизинец левой руки — на месте?

Как такое может быть⁈

Глава 2

Бляха-муха, что происходит?

Кто я? Где я?

Испуганно вскочил со скамейки, затравленно оглянулся по сторонам. Что за черт⁈

Где я⁈

Парковая аллея, погруженная в ночную темень. Дорожка с растрескавшимся асфальтом, скамейки с громоздкими, чугунными боковинами, дощатыми сиденьями и плавно изогнутыми спинками. Редкие пятна желтых фонарей. Бетонная урна полная мусора, в которой сверху лежит смятый, промасленный кусок газеты «Труд», где явственно видна дата выхода газеты — 11 августа 1980 года.

— Слышь пацан, с тобой все нормально? — отшатнувшись от меня на пару шагов спросил алкаш с помятым лицом.

— Ты кто? — судорожно сглатывая пересохшее от страха горло спросил я у мужика.

— Я-то? — пожал плечами мужик. — Вальком меня звать. Слышь малой, дело есть, тут рядышком ларек «Союзпечати», там таксисты-барыги на ночь водку в ящиках оставляют на хранение. Давай ломанем его. Водку — мне, а всякие там значки, марки, сувениры — тебе. А? Давай, соглашайся! Дело — верняк, мильтонов тут отродясь не водилось. Ларек раньше восьми не откроют, а ты на первой электричке отсюда сдриснешь, к тебе вообще никаких предъяв не будет.

— Чего⁈ — ахнул я, враз понимая, где я оказался и самое главное — когда!

— Говорю — дело верняк! Ты сразу видно — пацан ушлый и тертый. Наш человек! Соглашайся.

— Ларек, говоришь, — хищно сощурился я, стремительно разорвал дистанцию с мужиком и с ходу влепил ему носком сандалии в коленную чашечку.

Удар получился слабым и не точным, но мужику хватило, и он громко, испуганно ахнув повалился на асфальт парковой аллеи, а я, подхватив холщевую сумку со школьными принадлежностями со скамейки рванул бегом прочь по газонам через кусты.

Рванул так, что только пятки засверкали. Ноги само собой вынесли меня к зданию железнодорожного вокзала, который темной громадой возвышался над парком.

В голове шум, в глазах страх и сердце стучит часто-часто, того и гляди выпрыгнет из груди. Влетел внутрь зала ожидания, метнулся в угол, где и застыл соляной фигурой с открытым от удивления ртом.

Я стоял в просторном зале железнодорожного вокзала и ошарашенно глядел на свое отражение в темном окне. Отражение было размытым и нечетким, но и так было понятно, что в нем отражается четырнадцатилетний балбес: растрёпанная шевелюра, карие глаза, под правым глазом уже почти сошедший синяк, чуть пухлые губы, нос «картошкой», но не от природа, а потому что его за четырнадцать лет жизни три раза ломали, над левой бровью шрам — след от прилетевшей в двенадцать лет хоккейной шайбы. Выглядел я старше своих четырнадцати лет — хоть фигура и была худощавой, но зато роста во мне почти метр восемьдесят и в плечах широк.

Я вернулся в себя. В четырнадцатилетнего себя!

Как⁈

Как такое возможно?

Не понимаю…

И ведь это не сон. Точно не сон. Я проверял — несколько раз с силой ущипнул самого себя и до крови рассадил костяшки кулака врезав пару раз в стену. Всё никак не мог поверить, что мне выпал шанс второй раз прожить свою жизнь.

Неужто где-то там на небесах действительно есть Высшие силы, которые решили, что я заслужил прожить свою жизнь заново,